Анализ эпизода в романе “Война и мир”. Совет в Филях


Когда роман Толстого вышел в свет, далеко не вся критика была в восторге от этого произведения. Один из участников битвы писал, что он не мог “без оскорбленного патриотического чувства дочитать этот роман, имеющий претензию быть историческим”. Другой критик обратился к Толстому с такими словами: “Какой бы великий художник вы ни были, каким бы великим философом вы себя ни мнили, а все же нельзя безнаказанно презирать свое отечество и лучшие страницы его славы”. Что же так оскорбляло этих людей, в чем они видели презрение Толстого к своему отечеству? В той правде, которую сказал писатель о войне. Им хотелось бы прочесть книгу о легкой, бескровной победе над Наполеоном. Их не устраивало то, что война в книге Толстого – некрасива, безобразна, безнравственна.
– “Над всем полем, прежде столь весело-красивым, с его блестками штыков и дымами в утреннем солнце, стояла теперь мгла сырости и дыма и пахло странной кислотой селитры и крови. Собрались тучки, и стал накрапывать дождик на убитых, на раненых, на испуганных, и на изнуренных, и на сомневающихся людей. Как будто он говорил: “Довольно, довольно, люди. Перестаньте… Опомнитесь. Что вы делаете?”.
Такая война не нравилась некоторым критикам. Им хотелось прочесть о войне, описанной Бергом: “Армия горит духом геройства… такого геройского духа, истинно древнего мужества российских

войск, которое они… выказали в этой битве 26-го числа, нет никаких слов достойных, чтоб их описать…” Но эти люди, предпочитающие манеру Берга, ошибались: патриотическое чувство в книге Толстого было, и оно было честнее и сильнее, чем заклинания противников романа. Война у Толстого выглядела некрасиво и устрашающе, но люди шли на нее без громких слов, потому что не могли не идти; когда решалась судьба России, они вставали на защиту своей страны, зная, что пуля не помилует, и стояли насмерть. Так видел войну Толстой, и это ценили в нем другие современники. Первый подробный разбор “Войны и мира”, сделал критик Н. Н. Страхов. Он писал, что “Война и мир” подымается до высочайших вершин человеческих мыслей и чувств, до вершин, обыкновенно недоступных людям”.
Глава о совете в Филях принадлежит, по-моему, к тем вершинам человеческих мыслей и чувств, о которых писал Страхов. Толстой мог бы рассказать о военном совете, на котором решилась судьба Москвы, с точки зрения одного из генералов – например, Бенигсена, спорившего с Кутузовым. Бенигсен считал, что Москву нельзя отдавать без боя, и, вероятно, в душе ненавидел и презирал Кутузова, решившегося на такой шаг. Можно было показать совет глазами Кутузова, одинокого в своем неколебимом решении спасти армию и для этого отдать Москву. Толстой выбрал иной путь. Смелость, с которой он показал Бородинское сражение глазами ничего не понимающего Пьера, – даже эта смелость меркнет перед решением показать совет в Филях глазами ребенка, шестилетней крестьянской девочки Малаши, забытой на печке в комнате, где идет совет. Малаша не знала того, о чем мы прочли в предыдущих главах: Кутузов еще в день Бородина хотел атаковать французов, но это оказалось невозможно из-за огромных потерь, понесенных армией. Малаша не знала, что один только вопрос занимает теперь Кутузова: “Неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я это сделал?”
Глазами ребенка мы еще острее видим, как грустен Кутузов, как ему тяжело, как он прячется в темном углу и не хочет, чтобы члены совета видели его лицо. Все долго ждали Бенигсена, который “доканчивал свой вкусный обед под предлогом нового осмотра позиции”. Но, едва войдя в избу, он открыл совет вопросом: “Оставить ли без боя священную и древнюю столицу России или защищать ее?” Несколько дней назад на Бородинском поле мы слышали, как Кутузов сказал, что скоро неприятеля погонят “из священной земли русской” – и перекрестился и всхлипнул. Эта сцена вызвала у нас волнение, жалость, гордость – множество чувств, только не раздражение.
Теперь Бенигсен говорит о священной столице – и это раздражает, как скрип ножа по стеклу; напыщенностью веет от его слов – почему? Малаша ни слов этих не поняла, ни, тем более, не могла бы почувствовать в них фальши, но в душе она невзлюбила “длиннополого” Бенигсена так же безотчетно и сильно, как полюбила “дедушку” Кутузова. Она заметила другое: Кутузов “точно собрался плакать”, услышав слова Бенигсена, но справился с собой. Он почувствовал “фальшивую ноту” слов Бенигсена и подчеркнул ее, повторив сердитым голосом: “Священную древнюю столицу России! ”
Бенигсен думает только об одном – как он выглядит на военном совете. Многим из присутствующих генералов больно и тягостно обсуждать вопрос: оставить ли Москву.
Многие, и Бенигсен в их числе, озабочены тем, как бы снять с себя ответственность за то, что неминуемо произойдет. Произнести такие слова, которые потом, позже, будут красиво выглядеть в истории. Вот почему его слова нестерпимо слышать: даже у ворот Москвы он думает не о судьбе России, а о своей роли в этой судьбе. Кутузов о себе не думает. Для него существует один вопрос: “Спасенье России в армии. Выгоднее ли рисковать потерею армии и Москвы, приняв сраженье, или отдать Москву без сражения?”
Глядя на совет глазами Малаши, мы ничего не слышим, но замечаем “быстрый лукавый взгляд”, брошенный Кутузовым! на Бенигсена, и понимаем, что “дедушка, сказав что-то длиннополому, осадил его”. Кутузов напомнил Бенигсену его поражение в битве при Фридланде, где он выдвигал те же предложения, что и сейчас, и наступило молчание.
Глава о совете в Филях умещается на трех страницах, но она одна из самых важных в романе не только потому, что в ней решается роковой вопрос об оставлении Москвы. Глава эта потому поднимается “до высочайших вершин человеческих мыслей и чувств”, что в ней идет речь о той степени ответственности, которую иногда, в трудные минуты, человек бывает обязан взвалить на себя; о той степени ответственности, на какую способны далеко не все люди.
Вот сколько их сидит, боевых генералов, и вовсе не все они такие, как Бенигсен; среди них – храбрецы, герои: Раевский, Ермолов, Дохтуров… Но ни один из них не решается взять на себя ответственность и произнести слова: нужно оставить Москву, чтобы спасти армию и тем спасти Россию. Потому и наступило молчание, что все поняли доводы Кутузова, но никто не решился их поддержать. Только один Кутузов, зная, что его будут обвинять во всех смертных грехах, имеет мужество забыть о себе: “медленно приподнявшись, он подошел к столу.
– Господа, я слышал ваши мнения. Некоторые будут не согласны со мной. Но я (он остановился) властью, врученной мне моим государем и отечеством, я – приказываю отступление”. И снова – эти высокие слова: “властью, врученной мне моим государем и отечеством”, – в устах Кутузова не только не раздражают, они естественны, потому что естественно и величественно чувство, породившее их. Оставшись один, он думает все о том же: “Когда же, когда же наконец решилось то, что оставлена Москва? Когда было сделано то, что решило вопрос, и кто виноват в этом?” Он не винит Барклая или кого-нибудь еще, не оправдывает себя, не думает о том мнении, какое будет теперь иметь о нем петербургский свет и царь, – он терзается за свою страну…
– “Да нет же! Будут же они лошадиное мясо жрать, как турки…” – кричит он поздно ночью те же слова, которые сказал князю Андрею, когда только что был назначен главнокомандующим…
И будут. Именно потому будут, что старый немощный человек нашел в себе силы медленно подняться на военном совете в крестьянской избе в Филях и взять на себя ответственность за отступление от Москвы.


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...
Анализ эпизода в романе “Война и мир”. Совет в Филях