Анализ поэмы Пушкина “Домик в Коломне”

Поэма “Домик в Коломне” при жизни Пушкина была напечатана дважды: в альманахе “Новоселье” (1833) и в составе его книги “Поэмы и повести” (1835). Ставшая известной спустя несколько лет после ее создания, она была расценена как очередное и, может быть, самое очевидное свидетельство “оскудения” таланта Пушкина. В 1839 г. критик “Галатеи” определил поэму как “забавный анекдот, удачно вставленный в русские, в подражание итальянским, октавы, для них только написанный”.20 Подобная трактовка не преодолена по сию пору. Лукавое предупреждение поэта: “. . .ничего Не выжмешь из рассказа моего”, – оказалось поистине пророческим. Замысел Пушкина несколько проясняется, когда мы рассматриваем поэму в процессе ее создания.
Первые октавы, развившиеся в 1830 г. в Болдине в поэму “Домик в Коломне”, написаны Пушкиным несколько ранее. Известен черновой автограф строк, тесно связанных тематически с началом болдинской поэмы (ПД, № 134). Приведем их первоначальный вариант:
– Пока меня словесники бранят
– За цель стихов моих – иль за бесцелье,
– И журналисты строго мне твердят,
– Что ремесло поэта – не безделье,
– Что славы громкой мне добиться вряд,
– Что в желтый дом могу на новоселье
– Как раз попасть – и что пора давно
– Мне сочинять прилично и умно.
– Пока серьезно требуют

журналы,
– Чтоб я воспел победы россиян
– И написал скорее мадригалы
– На бой или на бегство персиян,
– А русские Камиллы, Аннибалы
– Вперед идут
Рукописные источники текста произведения представлены и так называемым “беловым автографом с поправками”. Он выполнен на листах большого формата, сложенных вдвое. Первый из этих листов сохранил два стихотворных фрагмента, обладающих самостоятельным значением вне полного текста поэмы. Из двух этих фрагментов только один выделен в большом академическом собрании сочинений Пушкина. Проследим процесс работы поэта над “беловым автографом с поправками”.
Антикритика на булгаринский отзыв о главе седьмой “Евгения Онегина”. Булгарин в конце марта 1830 г. писал в “Северной пчеле”: “Итак, надежды наши исчезли! Мы думали, что автор “Руслана и Людмилы” устремился па Кавказ, чтобы напитаться высокими чувствами поэзии, обогатиться новыми впечатлениями и в сладких песнях передать потомству великие подвиги русских современных героев. Мы думали, что великие события на Востоке, удивившие мир и стяжавшие России уважение всех просвещенных народов, возбудят гений наших поэтов – и мы ошиблись! Лиры знаменитые остались безмолвными, и в пустыне нашей поэзии появился опять Онегин, бледный, слабый. Сердцу больно, когда глядишь на эту бесцветную картину!”.
Развернутая метафора войны – издевательски переосмысленный совет Булгарина воспеть “великие события на Востоке”. Булгарин вспомнил саркастическое надеждинское сравнение Пушкина с Наполеоном, – поэт шутливо обосновывает это уподобление: “А стихотворец, о, с кем равен он? Он Тамерлан или Наполеон”. Булгарин отчитывает поэта за то, что тот искажает смысл в угоду рифме, Пушкин вроде бы простодушно соглашается: “Мне рифмы нужны; все готов сберечь я” – и виртуозно играет рифмой (тройной к тому же). Булгарин предваряет свою рецензию эпиграфом из “Евгения Онегина”:
– Как стих без мысли в песне модной,- Дорога зимняя гладка,
Негодует на сниженное описание Москвы в романе и подытоживает: “Больно и жалко, но должно сказать правду. Мы видели с радостью подоблачный полет певца “Руслана и Людмилы” и теперь с сожалением видим печальный поход его Онегина, тихим шагом, по большой дороге нашей словесности”. Пушкин откликается на это:
– Со станции на станцию шажком,
– Как говорят о том оригинале,
– Который, не кормя, на рысаке
– Приехал из Москвы к Неве-реке.
– Скажу, рысак!
– Парнасской иноходец
– Его не обогнал бы.
В “Домике в Коломне” Пушкин осваивал качественно иную – повествовательную – октаву. Вместо единой синтаксической конструкции, обнимающей всю строфу, болдинская октава распадается на несколько предложений с обычным переносом их из одной строки в другую, осложненных к тому же попутными (вводными) замечаниями. На одну октаву здесь обычно приходится до четы-рех-пяти отдельных предложений, когда же повествование сменяется диалогом, то число предложений достигает одиннадцати-тринадцати. Излюбленная синтаксическая конструкция – присоединительная с оттенком противопоставления (“А в самом деле: я бы совладел. . .”; “И хоть лежу теперь на канапе”; “Что за беда? не все ж гулять пешком. . .” и т. п.) . В то же время каждая строфа в “Домике в Коломне” едина по теме. Тема задается обычно в первом двустишии (иногда неполном, реже дополненном частью третьего стиха), далее идет неожиданный поворот ее, чтобы в коде сделать еще один поворот – иногда к заявленному вначале, иногда в сторону:
– Об ней жалели в доме, всех же боле Кот Васька.
– После вдовушка моя
– Подумала, что два, три дня – не доле
– Жить можно без кухарки; что нельзя
– Предать свою трапезу божьей воле.
– Старушка кличет дочь:
– “Параша!” – “Я!”
– “Где взять кухарку? сведай у соседки,
– Не знает ли.
– Дешевые так редки”.
Поэма “Домик в Коломне” вроде бы никаких авторских указаний па использованный в ней пародийный план не имеет. Так всегда казалось. Однако обращение к беловому автографу поэмы помогает такое указание обнаружить. Правда, оно не столь прямое, как в случае с “Графом Нулиным”, но – по совокупности с изложенными выше наблюдениями – довольно выразительно.


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...
Анализ поэмы Пушкина “Домик в Коломне”