“Анатомированный человек” из “Терезы Ракен” и “Мадлены Фера”

“Анатомированный человек” из “Терезы Ракен” и “Мадлены Фера” не имеет ничего общего с “головными” страстями героев Корнеля, как и с “загадочными натурами” романтиков. Создается впечатление, что автор “Терезы Ракен”, подобно вождю современной ему экспериментальной медицины – Клоду Бернару, пытается заглянуть под черепную коробку человека, проследить зависимость между психологическими явлениями, приливами крови к мозгу и т. п.
Односторонне биологическая трактовка обедняет образы Золя по сравнению с социально-типическими и психологически индивидуализированными характерами Бальзака, Флобера, Стендаля. Замкнутость его “клинического” исследования и фаталистическая мрачность в понимании “физиологического человека” превышает установки Гонкуров.
Впрочем, уже в биографии Терезы и мотивации ее поступков автор несколько отступает от своего ложного принципа, поэтому ее образ сложнее и интереснее других.
Если “расовая” наследственность (Тереза – дочь брата г-жи Ракен, служившего в Алжире, и туземки) играет, по мнению Золя, решающую роль в настоящем, скрытом животном темпераменте героини, то внешнее поведение ее определяется, кроме того, влиянием воспитания и среды, так же тщательно разработанных в романе. От при –
Характеристике Лорана во втором романе (“Мадлена Фера”)

соответствуют грубо-чувственный темперамент Жака, животная натура Тибурция Рульяра.
Золя не упускает случая подчеркнуть эту наследственность: “Все дремавшие в ней инстинкты нервной женщины вспыхнули с невероятной силой, материнская кровь, кровь африканская, которая сжигала ее внутри, неистово заволновалась, заклокотала в ее худом, еще почти девственном теле”,- читаем на странице 423-й романа. Тереза выросла рядом с вечно больным Камиллом, в тепличной атмосфере, умерщвляющей ее тело, ослабляющей рассудок и чувства. “Вся ее воля была направлена на то, чтобы стать существом пассивным, сговорчивым, готовым на крайнее самоотречение” (I, 406). Холодное спокойствие жены возмущало даже вялого, бессильного Камилла, а, между тем, в ней клокотали дикие и бурные желания, нашедшие выход в страсти к Лорану.
Удачно, хоть и чрезмерно узко, изображена социальная среда, влиявшая на эту изломанную условиями жизни и воспитания натуру. Мелкий железнодорожный чиновник, бесцветный, эгоистический Камилл, приторная в своих мещанских добродетелях г-жа Ракен. Их постоянные гости: полицейский комиссар в отставке Мишо, начальник Камилла по службе кретинообразный Гривэ, его уродливый сын Оливье, невестка Сюзанна безгласная молодая женщина, у которой было “очень бледное, дряблое лицо с бескровными губами и растерянный взгляд”. Каждую неделю эти люди собирались вместе в столовой г-жи Ракен чтобы играть в домино, болтать ни о чем…
Однообразная бесцельная жизнь между сырой, грязной лавкой и холодной спальней, еженедельные четверги, нестерпимы для Терезы. Она, как Эмма Бовари, выше, сильнее своей среды.
“…Тереза не находила ни одного человека, ни одного живого создания среди причудливых и зловещих существ, в обществе которых ее удерживала непреодолимая сила; порою у нее начинались галлюцинации – ей казалось, будто бы ее бросили в какой-то склеп вместе с трупами, которые шевелят головой и двигают ногами и руками, когда их потянут за веревочку. Она задыхалась в спертом воздухе столовой; трепетная тишина, желтые отсветы лампы наводили на нее какой-то смутный ужас, необъяснимую тоску” (I, 408-409). “Тереза наблюдала, как стелется перед нею ее бессмысленная жизнь, готовя ей каждый вечер все то же холодное ложе и каждое утро – все тот же никчемный день” (I, 406).
Автор “Терезы Ракен”
Автор “Терезы Ракен” хотел создать ощущение грязи, ветхости и пошлости обстановки действия. Уже первая, чисто описательная, глава служит как бы красочной и чувственной увертюрой к роману, экспозицией, предвещающей мрачную трагедию.
Описание пассажа включает элементы физических явлений – цвета, света, запахов, окружающих и гнетущих героиню. Грязные стекла свода пассажа пропускают “на скользкие плиты пола густой мрак,- мрак беспросветный и гнусный”. От низких, тесных лавок “веет холодом, точно из погреба”. “Над витринами высится стена черная, кое-как оштукатуренная, словно покрытая проказой и вся исполосованная рубцами”
Колорит и светотени, завоевавшие себе место в живописи вместе с импрессионизмом, отразились в манере описаний у Золя. Свидетельствуя о наблюдательности и стремлении к живописному синтезу, они даны цветовыми мазками, пятнами света или мрака: “По вечерам пассаж освещается тремя газовыми рожками, вставленными в массивные квадратные фонари, фонари эти, привешенные к стеклянной крыше, бросают на нее светлые рыжеватые блики и излучают круги бледного трепещущего света, готового вот-вот померкнуть… по каменным плитам стелются длинные тени… В темном ряду витрин выделяется окно картонажного мастера: две лампы с рефлекторами прорывают мрак желтыми язычками пламени. А по соседству свеча, воткнутая в резервуар старой лампы, зажигает яркие звездочки в ларчике с фальшивыми драгоценностями”. Очень эффектен метод использования света для первой портретной характеристики действующих лиц. Автор как бы в “планирующей” киносъемке в сумерках блуждает с аппаратом по стенам и крыше пассажа, приближается к лавке г-жи Ракен, через витрину, случайно будто бы снимает чей-то “бледно-матовый” профиль “с черным широко открытым глазом, как бы придавленный густой темной шевелюрой”. Позже, пользуясь вечерним освещением, открывавшим внутренность лавки, он скупо фиксирует интерьер и на его фоне показывает: молодую женщину с серьезным лицом, сонно улыбающуюся пожилую даму, “жирное неподвижное лицо которой, освещенное лампой, выделялось белым пятном”, тщедушного мужчину с тусклыми волосами, жидкой бородкой и лицом, покрытым веснушками, полосатого кота, который, мурлыча, терся о перила лестницы. Это – Тереза, г-жа Ракен, Камилл, Франсуа – будущие участники драмы.
Эскизный рисунок лавки г-жи Ракен, сделанный импрессионистическими мазками, говорит вместе с тем об интересе к детали, который в дальнейшем станет одной из отличительных черт натурализма. Но здесь нет еще излишней растянутости. Убожество и запущенность витрины удачно характеризуют безразличие и тупость, царящие внутри: “С одной ее стороны, было выставлено немного белья: плоеные тюлевые чепцы по два и три франка, муслиновые манжеты и воротнички, фуфайки, чулки, носки, помочи. Все эти вещи, пожелтевшие и мятые, уныло висели на железных крюках. И так вся витрина, снизу доверху была заполнена выцветшими тряпками, принимавшими в прозрачных сумерках какой-то зловещий облик. Новые чепцы выделялись более яркой белизной, выступали резкими пятнами на синей бумаге, устилавшей доски. А развешенные на железном пруте цветные носки создавали темные блики на расплывчатой, белесой мути муслина.
На другой стороне, в более узкой витрине, громоздились большие клубки зеленой шерсти, черные пуговицы, нашитые на белый картон, коробки всевозможных цветов и размеров… образцы вышивок, мотки лент, целые горы каких-то выцветших, тусклых предметов, покоившихся здесь по крайней мере пять-шесть лет…”
В унисон с мрачным содержанием романа в описаниях преобладают тусклые, мутные тона: серый, коричневый, цвет ржавчины, желтоватый. Но над всем довлеет отвратительный грязно-зеленый цвет, составляющий основной цветовой колорит произведения. Стекла лавок пассажа бросают на товары “странный зеленоватый отблеск”, панель у лавки г-жи Ракен, насквозь пропитанная сыростью, была “бутылочно-зелеиого цвета”. Этот цвет гнили и разложения окрашивает и “позеленевшую грудь” Камилла, лежащего в морге.
Более разнообразными красками выделяется вольный пейзаж Сены и островов в день убийства Камилла, сделанный в манере импрессионистического пленэра. “Вода и небо, казалось, были скроены из одной и той же беловатой ткани”, “от деревьев падали большие тени, и вода у берегов была совсем черной”. “На середине реки тянулись широкие бледно-серебряные полосы”, “опавшие листья лежали на земле красноватым покровом, ветви образовали над гуляющими” медно-багряный свод”. Эти краски, а также чувственное восприятие пейзажа персонажами подчеркивают возбужденое состояние Лорана, готовящего убийство. “Тяжелый, накаленный воздух обжигал лица”, лучи солнца жгли шею Лорана, но он не замечал этого и “временами бросал плотоядный взгляд на колыщущиеся бедра любовницы”. “Терпкий запах земли и легкое благоухание, веявшее от молодой женщины, пронизывали его насквозь, воспламеняя кровь, взвинчивая нервы”
С импрессионистической манерой пейзажа, интерьера и натюрморта, уже вызывающей сравнение с лучшими страницами “Ругон-Маккаров”, с чувственным характером описаний соединяется и то одухотворение вещи, которое в дальнейшем станет одним из постоянных приемов писателя-натуралиста.
После убийства Камилла и болезни обеих женщин “пожелтевшая от пыли выставка точно носила траур; все было запущено в грязных витринах”, “лавка казалась еще более темной и сырой”,- все это соответствовало лицу Терезы “землистому, бледному, ужасающе неподвижному”.
Иногда пейзаж и интерьер, наоборот, резко контрастируют с настроениями персонажей, своеобразно их подчеркивая. Лоран после ухода Терезы из его комнаты, обдумывая убийство, “искал у звезд, у синего квадрата неба совета относительно убийства, плана для преступления”. Белизна, свежесть, невинное кокетство комнаты новобрачных представляют разительный и удачный контраст с безумием страха и отвращения, овладевшего ими.


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...
“Анатомированный человек” из “Терезы Ракен” и “Мадлены Фера”