Андрей Белый и Григорий Сковорода

В интересной и содержательной статье А. В. Лаврова “Андрей Белый и Григорий Сковорода” подробно исследуется отношение Белого к этому украинскому мыслителю XVIII века и отмечаются те стороны его учения и личности, которые могли особенно притягивать Белого. Знакомство автора “Петербурга” с творчеством и жизнью Сковороды, согласно исследованию А. В. Лаврова, по-видимому, ограничивалось теми сведениями, которые содержались в работах близкого знакомого Белого, религиозного философа, “неославянофила”, В. Ф. Эрна. Образ просветителя-пантеиста Сковороды и его взгляды были ретушированы Эрном, истолкованы в славянофильском духе, но в целом сохранили свои основные контуры. Белый не был и не стал славянофилом, но в то время, особенно в 1911 году, переживал прилив критических чувств по отношению к Западной Европе и страстное влечение к “русской почве”, к “русскому духу”.
Белого, по-видимому, привлекало в Сковороде, по Эрну, то, что представлялось ему противопоставленным духу новейшей западноевропейской цивилизации и философии: религиозный мистицизм, антиурбанизм, близость к пантеизму, апология природы, идея нравственного самосовершенствования, признание верховенства “невидимой натуры”, к которой все “тленное” относится как тень к “вечному древу жизни”. Но, как можно предполагать, еще более интересовала Белого

тех лет сама личность Сковороды, идейный смысл его биографии: его уход из мира городской культуры, сближение с народом, многолетние хождения по Украине (в качестве “старичка”), то есть – и это едва ли не основное – умение построить свою жизнь согласно тем этическим требованиям, которые он себе предъявлял.
И, тем не менее, значение Сковороды в духовном развитии Белого не следует преувеличивать. Рационализм Сковороды, его просветительский пафос, его связь с патристикой, в той мере, в какой они присутствовали в его мировоззрении, были, конечно, чужды Белому. А. В. Лавров прав, замечая, что тенденция к “почвенничеству” у Белого, а следовательно, и интерес к Сковороде были связаны с путем его антропософии, которая – можно прибавить – не столько укрепляла, сколько оттесняла и заслоняла его “почвеннические настроения”. Поэтому и вся эта тема в эпилоге подана в духе спокойного констатирования, конспективно, без тех акцентов, того воодушевления, которые являются необходимым моментом эстетической реализации воли к “очищению” в русле, намеченном в романе.
Таким образом, можно сделать вывод: эпилог “Петербурга” независимо от воли автора не является катарсисом в полной мере. В этом эпилоге – успокоение, умиротворение, освобождение от ужасов “петербургского мира”, отказ от “суетности”, основанные на некоем обретенном знании, а частично – и это вполне возможно (особенно по отношению к старому Аблеухову) на простой усталости. Здесь – не более чем предпосылки к очищению, потенциальный катарсис.


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...
Андрей Белый и Григорий Сковорода