“Архипелаг ГУЛАГ” и “Красное колесо”

Известно, что Солженицын предлагал Шаламову проделать огромный и, казалось бы, едва посильный одному труд по созданию “Архипелага” вместе, – Шаламов отказался. Его взгляд на литературу и на человека в крайних, запредельных, нечеловеческих состояниях откровенно пессимистичен; Солженицын, как это ни парадоксально, оптимист. Его интересуют не только бездны человеческого падения, но и высоты сопротивления, пассивного или активного. И если рассказы Шаламова о Сопротивлении, такие, например, как “Последний бой майора Пугачева”, крайне редки, если сам он в письме к Солженицыну говорил, что “желание обязательно изобразить “устоявших” – это тоже “вид растления духовного””, то Солженицына более интересуют именно устоявшие, нашедшие в себе силы к сопротивлению той чудовищной машине, сломить которую, казалось бы, просто невозможно. “Так не вернее ли будет сказать, что никакой лагерь не может растлить тех, у кого есть устоявшееся ядро, а не та жалкая идеология “человек создан для счастья”, выбиваемая первым ударом нарядчикова дрына?”
“Архипелаг ГУЛАГ” композиционно построен не по романическому принципу, но по принципу научного исследования. Его три тома и семь частей посвящены разным островам архипелага и разным периодам его истории. Именно как исследователь Солженицын описывает технологию ареста, следствия,

различные ситуации и варианты, возможные здесь, развитие “законодательной базы”, рассказывает, называя имена лично знакомых людей или же тех, чьи истории слышал, как именно, с каким артистизмом арестовывали, как дознавались мнимой вины. Достаточно посмотреть лишь названия глав и частей, чтобы увидеть объем и исследовательскую дотошность книги: “Тюремная промышленность”, “Вечное движение”, “Истребительно-трудовые”, “Душа и колючая проволока”, “Каторга”…
Иную композиционную форму диктует писателю замысел “Красного колеса”, “повествования в отмеренных сроках”, как сам он определяет жанр своей эпопеи. Это книга об исторических, переломных моментах русской истории. “В математике есть такое понятие узловых точек: для того чтобы вычерчивать кривую, не надо обязательно все точки ее находить, надо найти только особые точки изломов, повторов и поворотов, где кривая сама себя снова пересекает, вот это и есть узловые точки. И когда эти точки поставлены, то вид кривой уже ясен. И вот я сосредоточился на узлах, на коротких промежутках, никогда не больше трех недель, иногда две недели, десять дней. Вот “Август”, примерно, – это одиннадцать дней всего. А в промежутке между узлами я ничего не даю. Я получаю только точки, которые в восприятии читателя соединятся потом в кривую. “Август Четырнадцатого” – как раз такая первая точка, первый узел”. Вторым узлом стал “Октябрь Шестнадцатого”, третьим – “Март Семнадцатого”, четвертым – “Апрель Семнадцатого”.
Идея документальности, прямого использования исторического документа становится в “Красном колесе” основой композиционной структуры. Принцип работы с документом определяет сам Солженицын. Это “газетные монтажи”, когда автор то переводит газетную статью того времени в диалог, то делает своего героя ее автором, оппонирующим другому журналисту. Это форма “прямого документа”, за которым встает психология человека, его писавшего. Обзорные главы, выделенные петитом в тексте эпопеи, посвящены или историческим событиям, обзорам военных действий – чтобы человек не потерялся, как скажет сам автор, – или его героям, конкретным историческим деятелям, Столыпину, например. Петитом в обзорных главах дается история некоторых партий. Применяются и “чисто фрагментарные главы”, состоящие из фрагментов реальных событий. Но одной из самых интересных находок писателя является “киноэкран”. “Мои сценарные главы, экранные, так сделаны, что просто можно или снимать или видеть, без экрана. Это самое настоящее кино, но написанное на бумаге. Я его применяю в тех местах, где уж очень ярко и не хочется обременять лишними деталями, если начнешь писать это простой прозой, нужно будет собрать и передать автору больше информации ненужной, а вот если картинку показать – все передает!”.
Символический смысл названия эпопеи тоже передается с помощью такого “экрана”. Несколько раз в эпопее появляется образ катящегося горящего красного колеса, подминающего и сжигающего все на своем пути. Это круг горящих мельничных крыльев, крутящихся в полном безветрии, и катится по воздуху огненное колесо; красное разгонистое колесо паровоза появится во внутреннем монологе Ленина, когда он будет, стоя на Краковском вокзале, думать о том, как заставить это колесо войны крутиться в противоположную сторону; это будет горящее колесо, отскочившее у лазаретной коляски:
КОЛЕСО! – катится, озаренное пожаром!
Самостийное!
Неудержимое!
Все давящее!
Катится колесо, окрашенное пожаром!
Радостным пожаром!
Багряное колесо!
Таким багряным горящим колесом прошлись по русской истории две войны, две революции, приведшие к национальной трагедии.
В огромном круге действующих лиц, исторических и вымышленных, Солженицыну удается показать несовместимые, казалось бы, уровни русской жизни тех лет. Если реальные исторические лица нужны для того, чтобы выявить вершинные проявления исторического процесса, то выдуманные персонажи – лица прежде всего частные, но в их-то среде виден другой уровень истории, бытовой, но значимый отнюдь не меньше.
Среди героев русской истории генерал Самсонов и министр Столыпин выглядят наиболее убедительными. В “Теленке” Солженицын проводит параллель между Самсоновым и Твардовским. Описание сцены прощания генерала со своей армией, его бессилие, беспомощность, непоспевание за веком совпало в его сознании с прощанием Твардовского с редакцией “Нового мира” – в самый момент изгнания его из журнала. Сходство характеров, тот же психологический и национальный тип, то же внутреннее величие, крупность и практическая беспомощность, трагический конец обоих – самоубийство Самсонова и скорая смерть Твардовского.
Столыпин, его убийца провокатор Богров, С. Ю. Витте, Николай II, Гучков, Шульгин, писатель Федор Крюков, Ленин, большевик Шляпников, Деникин – практически любая политическая и общественная фигуpa хоть сколько-нибудь заметная в русской жизни той эпохи оказывается в панораме, созданной писателем.
Путь, пройденный Солженицыным с конца 50-х годов, с момента первой публикации, охватывает все трагические повороты русской истории – с 1899 г., которым открывается “Красное колесо”, через четырнадцатый, через семнадцатый годы – к эпохе ГУЛАГА, к постижению русского народного характера, как он сложился, пройдя сквозь все исторические катаклизмы, к середине века. Но в последних опубликованных произведениях писатель уходит от эпичности “Красного колеса” и обращается к частным судьбам – вновь в жанре рассказа.
В 1995 г. Солженицын опубликовал новые рассказы, которые он назвал “двучастными”. Важнейший их композиционный принцип – противопоставление двух частей, двух человеческих судеб и характеров, проявивших себя по-разному в общем контексте исторических обстоятельств. Их герои – люди, канувшие в безднах русской истории, и оставившие в ней яркий след, такие, например, как маршал Г. К. Жуков, – рассматриваются писателем с сугубо личной стороны, вне зависимости от официальных регалий, если таковые имеются. Проблематику этих рассказов формирует конфликт между историей и частным, как бы “голым”, человеком. Пути разрешения этого конфликта, сколь ни казались бы они различными, всегда приводят к одному результату: человек перемолот и раздавлен страшной эпохой, в которую ему выпало жить.


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...
“Архипелаг ГУЛАГ” и “Красное колесо”