Драматизированная поэма Пушкина “Цыганы”

Осуществление этого основного композиционного принципа Пушкина мы находим в первом же большом завершенном творении Пушкина поры его начавшейся полной творческой зрелости, последнем произведении романтического цикла, уже стоящем на грани между романтизмом и реализмом, – поэме “Цыганы”. “Цыганы”, эта своеобразно драматизированная поэма, разбиты Пушкиным на одиннадцать отрывков – своего рода “явлений”, – каждый из которых подчеркнуто (в буквальном смысле этого слова) “отбит” от предыдущего, отделен от него черточкой.

Открывается поэма картиной привала цыганского табора (первый отрывок); во втором отрывке табор утром снимается с ночлега. Совершенно симметрично этому построены два последних отрывка. В предпоследнем – снова табор на ночном привале; в последнем – опять утро, и табор пускается в путь.
Для усиления этой параллельности начала и конца поэмы там и здесь повторно воспроизводятся некоторые характерные детали, близко (порой дословно) повторяются отдельные фразеологические обороты. В начале: “Цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют”; в конце: “Сказал – и шумною толпою поднялся табор кочевой”.
“Между колесами телег, полузавешанных коврами” и – “одна телега, убогим крытая ковром”. Сходными штрихами рисуются и ночные пейзажи. В начале: “Но вот на табор кочевой нисходит сонное молчанье”; дальше – “степная тишина”; в конце: “Все тихо… спокойно все; поля молчат”; и там и здесь упоминаются, как характерная деталь молдавского степного пейзажа, курганы (“за кургано и его в пустыне я нашла” – и “чуть по росе приметный след ведет за дальные курганы”). В то же время этот стройный и точный композиционный чертеж исполнен и большой содержательности, глубокого художественного смысла. Полная параллельность начала и конца поэмы, как и однообразие степного пейзажа – типической обстановке кочевого табора, – выражают бесхитростный и монотонный круговорот смиренного “цыганского бытья”. Наряду с этим схожесть внешней ситуации резче подчеркивает контрастность образов и драматических положений.
Так, с тишиной и покоем мирной степной ночи в начале поэмы сливается, гармонически соотносится эпически величавая, мудрая и тихая, как все окружающее, фигура старика цыгана, представителя первобытнообщинного строя мирного кочевого племени – “смиренной вольности детей”:
– Спокойно все: луна сияет
– Одна с небесной вышины,
– И тихий табор озаряет.
– В шатре одном старик не спит;
– Он перед углями сидит,
– Согретый их последним жаром,
– И в поле дальнее глядит,
– Ночным подернутое паром.
Наоборот, резко диссонирует в финале поэмы с той же ночной тишиной и покоем полностью контрастная старику цыгану фигура обуреваемого эгоистическими страстями, мятежного индивидуалиста, представителя “городской” собственнической цивилизации Алеко, который, “с криком” проснувшись ночью, не находит подле себя своей Земфиры:
– Все тихо – страх его объемлет
– По нем текут и жар, и хлад,
– Встает он, из шатра выходит,
– Вокруг телег ужасен бродит;
– Спокойно все; поля молчат.
При этом контрастные образы старого цыгана и “молодого безумца” Алеко выступают тем выпуклее, рельефнее, пластичнее, что поэт ставит их в. композиционном отношении совершенно симметрично друг другу. В первой сцене старый цыган сперва один, затем появляется Земфира с “другом” (с Алеко), которого она нашла “за курганом”. Алеко сперва один, затем “за курганом” находит Земфиру с ее новым другом. Тем разительнее полная противоположность их реакций: старый цыган, радостно приветствует мгновенное увлечение своей дочери; Алеко кроваво мстит за него. Конечно, старый цыган – отец, а Алеко – муж, но в данном случае это не имеет существенного значения, ибо читатель уже знает из рассказа самого старого цыгана (в восьмом отрывке), что с глубокой печалью, но без всякой злобы он пережил и совершенно аналогичную ситуацию: мать Земфиры Мариула, бросив мужа и ребенка, ушла такой же степной ночью к другому.
В то же время параллельные и вместе с тем глубоко контрастные начало и конец поэмы замечательно соотносятся, находятся в непосредственной органической связи с ее общим замыслом – с ее основной идейной концепцией. В зачине поэмы одинокий Алеко приходит в табор, в финале – табор уходит от Алеко, оказывающегося еще более – и на этот раз уже полностью по своей вине – мучительно и безнадежно одиноким.
П. А. Вяземский в статье о “Цыганах”, появившейся вскоре после опубликования поэмы, о композиции ее писал: “Поэма “Цыганы” составлена из отдельных явлений, то описательных, то повествовательных, то драматических, не хранящих математической последовательности, но представляющих нравственное развитие, в котором части соглашены правильно и гармонически”. Утверждение Вяземского о правильной и гармоничной согласованности между собой “отдельных явлений”, отрывков поэмы, совершенно справедливо. Если мы последовательно рассмотрим, как сложена и развертывается поэма, мы легко убедимся, что каждый ее отрывок непосредственно связан с предыдущим и последующим, а все они представляют собой единое сочлененное и логически обусловленное целое.
Но, всматриваясь в композицию “Цыган”, мы обнаруживаем в ней и прямо-таки “математический” расчет. Я подробно остановился на очень четком и точном гармоническом соответствии начала и конца поэмы, составляющем как бы ее периферию, окружность, линию ее внешнего обвода. Но с не меньшей точностью и четкостью Пушкиным композиционно установлен и “центр” поэмы. Исключительно важную и в сюжетном и в идейно-художественном отношении функцию несет в поэме песня Земфиры, в основу которой прямо положена народная цыганская хора – плясовая, хороводная песня.
Песня Земфиры является завязкой драматического конфликта между ней и Алеко, который и приводит вскоре к кровавой развязке. Причем песня совершенно соответствует сложившейся к этому времени ситуации в отношениях между героем и героиней (“Я песню про тебя пою”, – с задорной смелостью и даже прямым вызовом заявляет Земфира мужу), и поэтому то, что дальше происходит в поэме, представляет собой как бы драматическую реализацию, своего рода инсценировку песни. Недаром, пораженная кинжалом немилого ей “старого” и “грозного” мужа, Земфира умирает со словами, почти полностью повторяющими слова песни: “Умру любя” (в песйе – “Умираю любя”). Совпадение существует и между предшествующими кусками – Земфира: “Твои угрозы презираю”, в песне: “Презираю тебя”.
И все это отнюдь не внешний прием, а также полно глубокого и психологического и художественного смысла. Земфира, естественно, должна была крепко сжиться с этой песней, которая широко бытовала в ее народе, которую она слышала с самого раннего детства: по словам старого цыгана, мать, убаюкивая ее, пела эту песню над ее люлькой. Больше того, песня Земфиры является ключом к раскрытию ее характера. Песня Земфиры – это как бы сама Земфира. В словах песни, самым ритмом своим дающей замечательное представление и о соответствующей ей музыкальной мелодии – “диком напеве” подлинника, полностью раскрывается столь же дикий, неистово страстный, ни перед чем не останавливающийся, непримиримо смелый, героический в этой своей бесстрашной непримиримости характер вольной, как ветер, цыганки Земфиры. Мало того, в полном соответствии с песней Земфиры разработан в поэме и характер ее возлюбленного ‘(его имени Пушкин даже не дает – это действительно типовой образ пылкого и темпераментного цыганского юноши) – “молодого цыгана”. В песне поется:
– Он свежее весны,
– Жарче летнего дня;
– Как он молод и смел!
– Как он любит меня!
Именно таким во всех своих чертах и предстает перед нами юный любовник Земфиры – неудержимо пылкий, бесстрашный, прекрасный в своей всепобеждающей “вешней” молодости (вспомним его нежно-страстный укор Земфире: “Как ты робко любишь”) и “свежести” (вспомним слова самого Алекс: “Куда, красавец молодой…”); отсюда же и характеризующий его эпитет, данный в самом обозначении его как персонажа: “Молодой цыган”. Всем сказанным определяется особое и чрезвычайно важное значение песни Земфиры в художественной структуре “Цыган”.



1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...


Драматизированная поэма Пушкина “Цыганы”