Идейный пафос “Тараса Бульбы”


Идейный пафос “Тараса Бульбы” – в беспредельном слиянии личных интересов человека с интересом общенародным. Лишь один образ Андрия резко обособлен в повести. Он противостоит народному характеру и как бы выламывается из главной ее темы. Позорная гибель Андрия, являющаяся необходимым нравственным возмездием за его отступничество и измену народному делу, еще более подчеркивает величие центральной идеи повести. Духовное и телесное в повесте “Тарас Бульба” как выражение поэтики Н. В. Гоголя. Во все времена существовало определенное представление о соотношении духовных и физических способностей человека.
В европейском идеологическом, культурном и художественном мышлении духовное и интеллектуальное обычно ставилось выше физического и телесного. Разумеется, это самая общая и схематичная формула, не учитывающая сложное развитие представлений с античных времен. Но полное исследование проблемы в данном случае невозможно, да и излишне. Нам важно указать лишь на главную тенденцию, притом тенденцию преимущественно нового времени. В XVIII веке эта тенденция воплотилась в таком ярком феномене, как физиогномика швейцарского писателя И. К. Лафатера – учение о связи между духовно нравственным обликом человека и строением его черепа и лица. По Лафатеру, интеллектуальная жизнь запечатлевается на очертаниях черепа и лба; моральная и чувственная

– в строении лицевых мускулов, носа и щек; животная – в складе рта и линии подбородка. Человеческое лицо – это олицетворенная иерархия: три его “этажа” последовательно передают восхождение от низших способностей к высшим. В XIX веке, во времена Гоголя, та же тенденция повлияла на теорию страстей Ш. Фурье. Страсти делятся на три категории: чувственные, связанные с органами чувств; аффективные, устанавливающие человеческие отношения (например, страсть к дружбе), и направляющие страсти, стремящиеся к удовлетворению духовных потребностей (страсть к соревнованию, к разнообразию и к творчеству). Перед нами вновь восхождение от простейшего (физического) к сложному (интеллектуальному и духовному).
Идеальная общественная формация, по Фурье, должна удовлетворить все категории страстей, приведя их в гармоническое равновесие. Какова же иерархия духовных и физических способностей в гоголевской картине мира? Прежде чем отвечать на этот вопрос, условимся в главном. Соотношение физического (телесного) и интеллектуально-духовного интересует нас не с точки зрения теоретических взглядов и мировоззрения Гоголя (это специальная задача, требующая – если она реальна – другой работы), а как соотношение внутри художественной структуры произведения, как существенные моменты его организации и оформления, – иначе говоря, как художественная оппозиция. В “Тарасе Бульбе” есть сцена, ключевая не только для этого произведения, но и для ряда других ранних гоголевских вещей: большинства повестей из “Вечеров”, а также для “Вия”. Это – первая сцена: встреча Тараса с сыновьями. “Ну, давай на кулаки!” – говорил Бульба, засучив рукава: посмотрю я, что за человек ты в кулаке!” И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали садить друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь…”
Для Тараса Бульбы и Остапа физическая сила и способность к поединку – достоинство первостепенное. Оно определяет нечто существенное в человеке (“…что за человек ты в кулаке!”). После поединка Тарас обратился к сыновьям с поучением: “Это все дрянь, чем набивают головы ваши; и академия, и все те книжки, буквари, и философия, все это ка зна що, я плевать на все это! ”
Здесь Бульба пригнал в строку такое слово, которое даже не употребляется в печати. “А вот, лучше, я вас на той же неделе отправлю на Запорожье. Вот где наука так наука! Там вам школа; там только наберетесь разуму”. Бульба, вероятно, имел основания презирать схоластическое учение своего сурового века, однако не заметно, чтобы он предпочитал ему другое, более разумное.
Единственная наука, которую он признает, – война. Воинская отвага и доблесть выше интеллектуальных занятий и страсти к познанию. Минуту спустя казаки садятся за еду. “Не нужно пампушек, медовиков, маковников и других пундиков; тащи нам всего барана, козу давай, меды сорокалетние! Да горелки побольше, не с выдумками горелки, с изюмом и всякими вытребеньками, а чистой, пенной горелки, чтобы играла и шипела, как бешеная”. Еда – существенное дело, поглощение еды – похвальная человеческая способность. Чем съедено больше, тем лучше.
Обратим внимание на этот пиршественный максимализм, отвергающий всякий изнеженный эстетизм и не желающий размениваться на мелочи. Его идеал – натуральность и полная мера (“тащи нам всего барана…” и т. д.). Еще более похвальна и способность к питью – вновь обильному, во всю ширь натуры. Характерно также желание Бульбы, чтобы горелка “играла и шипела, как бешеная”.
Образы еды и питья передвигаются из неодушевленного ряда предметов в одушевленный. Перед нами живая, дышащая, трепещущая стихия. Одно живое поглощает и усваивает другое. За столом звучит похвала всему съедаемому и выпиваемому. “Ну, подставляй свою чарку; что, хороша горелка! А как по-латыни горелка? То-то, сынку, дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горелка”.
Запомним для будущих выводов эту снисходительно-добродушную насмешку над иноплеменниками, не понимающими истинного смысла еды и питья. Все это говорит о том, какое место приобретает в сознании персонажей физическое и телесное начало. Конечно, не следует абсолютизировать это соотношение. Сложность в том, что физическое и телесное начало не изолировано, но указывает на нечто более высокое; иначе говоря, с ним связана духовность ранней, “героической” эпохи народной жизни. Оттого у всех народов богатыри целых быков съедают, баранами закусывают, а бочками сороковыми запивают”.
Физическое, телесное, плотское соотнесено со стихией героического деяния, борьбы с врагами, духом отваги и патриотизма. Еще прямее и непосредственнее выражается эта степень духовности в сценах коллективного танца и пения, о которых говорилось в первой главе. Помимо героической народной поэзии, на “Тараса Бульбу” (и близкие к нему гоголевские произведения). влияли и другие художественные традиции. Прежде всего те, которые существовали на украинской почве, в так называемых интерлюдиях. Эту художественную традицию уже не назовешь героической. Обычный герой интерлюдий – “школьник”семинарист, по-малороссийски “дяк”, или, как шутливо именовали его авторы сатир, “пиворез”. “Отбившись от школы за великовозрастием, он увлекается предметами, чуждыми строго духовной науке: ухаживает и за торговками, и за паннами, пьянствует и для добычи средств к существованию поет канты и псалмы под окнами, пускается на рискованные аферы.
Он не прочь порою подшутить над неписьменным крестьянином, проделывая над ним неблаговидные шутки: объявив себя живописцем и взявшись написать портрет, он вымазывает простака сажей”.
Между тем с типом “дяка” связано такое соотношение человеческих способностей, при которых физическое и телесное ставится выше духовного. Но это соотношение тоже непростое: отвращение “дяка” к школе, страсть к рискованным предприятиям и шалостям выдают человека решительного, пренебрегающего сложившимися нормами отношений с властями, со старшими, с родными и т. д. Отметим также снижение мотива любви, принимающее различные формы. С одной стороны, это откровенное презрение к “нежбе” у Тараса Бульбы, ставившего выше любви героическое дело воинскую суровость и самоотверженность. Вместе с тем уже в ранних произведениях Гоголя наметились такие образы высших человеческих движений (прежде всего любви), которые резко контрастируют с только что отмеченной иерархией, то есть преобладанием фического и телесного над духовным и интеллектуальным. Назовем эти примеры случаями острого контраста.
Мироощущение сурового героического века, правда товарищества, сталкиваются с индивидуализирующимся, углубляющимся в самом себе личным чувством. “Андрий… полюбил девушку из враждебного племени, которой он не мог отдаться, не изменив отечеству: вот столкновение (коллизия), вот сшибка между влечением сердца и нравственным долгом…” – писал Белинский о трагедии Андрия. Случаи острого контраста вносят дополнительные диссонансы в гоголевскую шкалу. С одной стороны, если прибегать к схематизированной формуле, телесное и физическое ставится выше духовного и интеллектуального.
Но с другой – свободное и предпочтительное развитие естественного, природного, “физического” не только ограничивается действием внеположенных этой иерархии сил, но и знает “отступления от правила”, перебои. Эти перебои создаются прежде всего случаями такого романтизированного, в высшей степени духовного переживания любви, которые находятся в обратном отношении к господствующей иерархии. Таким образом они предвещают то соотношение “физических” и “духовных” моментов, которое возобладает в гоголевском творчестве позднее.


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...
Идейный пафос “Тараса Бульбы”