Композиция драматического произведения “Скупой рыцарь”

Поучительными и еще более (ввиду предельно малого своего объема) наглядными, легко обозримыми образцами подобного же мастерства являются композиции последующих законченных драматических произведений Пушкина – его так называемых “маленьких трагедий”, в большинстве своем задуманных вскоре после написания “Бориса Годунова”, в 1826 году, но осуществленных лишь года четыре спустя, болдинской осенью 1830 года. Непревзойденной в своем роде по стройности, почти абсолютной симметричности, можно сказать, прямо-таки геометрической простоте

своего построения, вместе с тем замечательно соответствующего всему идейному содержанию произведения, помогающего его художественному раскрытию, является композиция первой же из числа “маленьких трагедий” – “Скупой рыцарь”. Конфликт между скупцом отцом, бароном Филиппом, и расточителем сыном, Альбером, составляющий сущность драматической коллизии “Скупого рыцаря”, симметрично распределен в его постепенном нарастании по всем трем сценам, из которых и состоит “маленькая трагедия”. В первой сцене перед нами – сын; по ходу ее дается полное представление о его характере – храброго,
пылкого, беспечного юноши, способного на добрые чувства и благородные порывы, жаждущего жить во всю ширь своей молодости, всей полнотой своих кипучих, нерастраченных сил и обреченного на почти нищенское существование скупым отцом. В первой сцене отца нет, но тема его скупости остро присутствует на всем протяжении сцены: возникает с самого начала, уже во второй реплике сына; через некоторое время снова возвращается, в его седьмой реплике; на ней же построено драматическое столкновение сына с евреем-ростовщиком, цинично предложившим ему ускорить смерть старика отца – отравить его. Восприятием сына, в одной из его реплик, в ответ на слова еврея, что юноша видит в деньгах “слуг проворных”, а старик – надежных друзей, намечается облик скупого отца: О! мой отец не слуг и не друзей В них видит, а господ; и сам им служит И как же служит? как алжирской раб, Как пес цепной. В нетопленной конуре Живет, пьет воду, ест сухие корки, Всю ночь не спит, все бегает да лает – А золото спокойно в сундуках Лежит себе. Молчи! когда-нибудь Оно послужит мне, лежать забудет. В следующей, второй, сцене, наоборот, перед нами – отец, из монолога которого полностью раскрывается весь его странный, мрачный характер исступленного фанатика, маньяка своей страсти – накопления “злата”, готового ради утоления ее на все лишения, способного на все жертвы, не останавливающегося ни перед чем, даже перед преступлением. Сына во второй сцене нет, но опять-таки тема сына – мысль о его расточительстве – с необычайной остротой возникает в сознании барона Филиппа в момент наивысшего его торжеств а, предельного упоения накопленными им сокровищами: – Я царствую! Какой волшебный блеск! – Послушна мне, сильна моя держава; – В ней счастие, в ней честь моя и слава! – Я царствую… но кто вослед за мной – Придает власть над нею? Мой наследник! – Безумец, расточитель молодой, – Развратников разгульных собеседник! – Едва умру, он, он! сойдет сюда – Под эти мирные немые своды – С толпой ласкателей, придворных жадных. – Украв ключи у трупа моего, – Он сундуки со смехом отопрет. – И потекут сокровища мои – В атласные, диравые карманы. – Он разобьет священные сосуды, – Он грязь елеем царским напоит – – Он расточит… А по какому праву? – Мне разве даром это все досталось – Или шутя, как игроку, который – Гремит костьми да груды загребает? – Кто знает, сколько горьких воздержаний, – Обузданных страстей, тяжелых дум, – Дневных забот, ночей бессонных мне – Все это стоило?.. Как видим, здесь, наоборот, в явной перекличке со словами Альбера в первой сцене о том, что после смерти барона золото “забудет” лежать в сундуках и вовсю послужит ему, его наследнику, набрасывается – восприятием отца – облик расточителя, с точки зрения барона, осквернителя – сына. Конфликта еще нет, но назревание его, его неизбежность совершенно очевидны благодаря тому композиционному приему обратной симметрии, который применяет в только что рассмотренных нами двух сценах Пушкин: в первой сцене – сын и то, как он представляет себе отца; во второй – отец и то, как он представляет себе сына. И действительно, в третьей и последней сцене, где оба антагониста, появлявшиеся до сих пор порознь, сталкиваются вместе, лицом к лицу, накопленный горючий материал глубоко драматического конфликта вспыхивает и, поскольку оба его участника действуют в полном соответствии с намеченными ранее их характерами, стремительно достигает своего апогея и неминуемой трагической развязки. В частности, последний трагический жест – восклицание умирающего барона Филиппа: “Где ключи? Ключи, ключи мои! ” – непосредственно перекликается 3 концовкой второй сцены – исступленно-страстным желанием барона Филиппа и после своей смерти не допустить никого до своих сокровищ: – О, если б мог от взоров недостойных – Я скрыть подвал! о, если б из могилы – Придти я мог, сторожевою тенью – Сидеть на сундуке и от живых – Сокровища мои хранить как ныне! Однако сказанным отнюдь не исчерпывается тщательно продуманный и необыкновенно стройный композиционный чертеж этой маленькой трагедии Пушкина. Если мы сопоставим первую и третью сцены “Скупого рыцаря”, мы легко убедимся в совершенно симметричном построении их обеих.



1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...


Композиция драматического произведения “Скупой рыцарь”