Народность в поэме Пушкина “Медный всадник”

Примером подлинной народности может служить поэма Пушкина “Медный всадник”, внутренняя одухотворенность которой идеей державного становления России придает ей художественную силу и “возвышенную простоту”. Реальные черты Петербурга овеяны здесь высокой, почти сказочной поэтичностью, поэтикой “белых ночей”:
– Люблю тебя, Петра творенье,
– Люблю твой строгий стройный вид,
– Невы державное теченье,
– Береговой ее гранит,
– Твоих оград узор чугунный,
– Твоих задумчивых ночей
– Прозрачный

сумрак, блеск безлунный,
– Когда я в комнате моей
– Пишу, читаю без лампады,
– И ясны спящие громады
– Пустынных улиц, и светла
– Адмиралтейская игла,
– И не пуская тьму ночную
– На золотые небеса, –
– Одна заря сменить другую
– Спешит, дав ночи полчаса. (7; т. 2, с. 173-174)
Говоря о “возвышенной простоте” стиля, Пушкин замечал: “Надо писать, как в сказке, но не сказку. А не дается!” Иногда и не давалось, а иногда и не разрешалось. Так в своей “Истории Пугачева” Пушкин стремится быть объективно-историчным, но его взгляды не совпадали с официальными
оценками, и особенно – Николая I и знати.
При внимательном прочтении в характеристике Пугачева просматриваются как бы два стилистических пласта. За официальной позицией, отраженной в предложенном царем названии “История пугачевского бунта”, проступает иная, собственно пушкинская позиция, с которой вырисовываются бездарность, трусость и жестокость военно-чиновничьего аппарата Екатерины II, который действовал “слабо, медленно, ошибочно”, а также и сдержанная, скрытая по внешней объективности симпатия к Пугачеву, которая проступает или прорывается в ряде фраз, например: “Суворов с любопытством расспрашивал славного мятежника о его военных действиях и намерениях”, “несмотря на разбитие Пугачева, многие узнали уже, сколь был опасен сей предприимчивый и деятельный мятежник”.
Почетная, но как бы принудительная работа под надзором царя тяготила Пушкина, тем более, что его собственное критическое отношение к просвещенному аристократическому обществу России, особенно к придворному, значительно усилилось в 30-е годы. Но и раньше это отношение Пушкина к знати было далеко не лицеприятным, о чем свидетельствует хотя бы конец 6 главы “Евгения Онегина”, не печатавшийся в основном тексте ряда изданий романа. Лирический герой просит “младое вдохновенье”:
– …Не дай остыть душе поэта
, Ожесточиться, очерстветь
– И наконец окаменеть
– В мертвящем упоенье света,
– Среди бездушных гордецов,
– Среди блистательных глупцов,
– Среди лукавых, малодушных,
– Шальных, балованных детей,
– Злодеев и смешных и скучных,
– Тупых, навязчивых судей,
– Среди кокеток богомольных,
– Среди холопьев добровольных,
– Среди вседневных модных сцен,
– Учтивых ласковых измен,
– Среди холодных приговоров
– Жестокосердной суеты,
– Среди досадной пустоты
– Расчетов, дум и разговоров,
– В сем омуте, где с вами я
– Купаюсь, милые друзья. (7; т. 2, с. 339-340)
Народность Пушкина в романе “Евгений Онегин” – предмет особого разговора, в котором, впрочем, трудно превзойти В. Белинского с его исчерпывающим анализом социально-энциклопедических, эстетических и других достоинств и особенностей романа (статьи 8-я и 9-я). Он писал: “Онегин” есть самое задушевное произведение Пушкина, самое любимое дитя его фантазии…Здесь вся жизнь, вся жизнь, вся душа, вся любовь его, здесь его чувства, понятия, идеалы” (2; т. 2, с. 434).
В поздней лирике Пушкина особенно заметна эволюция: от обострения социально-нравственной конфликтности поэта со светским обществом – к высшей философской духовности и даже божественности.
При этом в ряде случаев слово народ, а особенно – и толпа, относятся, конечно, не к народу в полном смысле и объеме понятия, а к придворной знати, аристократии, а также и толпе литературных писак, витий, усердно критиковавших и травивших Пушкина в печати. В этом смысле употреблены эти понятия в сонете “Поэту”:
Поэт! не дорожи любовию народной.
– Восторженных похвал пройдет минутный шум;
– Услышишь суд глупца и смех толпы холодной:
– Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.
– …Ты сам свой высший суд;
– Всех строже оценить умеешь ты свой труд…
– Доволен? Так пускай толпа его бранит
– И плюет наалтарь, где твой огонь горит… (7; т. 1, с. 474)
Исследователи не раз отмечали и анализировали конфликт Пушкина с просвещенной современностью, в результате чего можно говорить даже об одиночестве поэта в современном ему обществе, а не печатавшиеся многочисленные заметки Пушкина из его архива показывают довольно болезненное отношение поэта к ряду критических выступлений и к заметному охлаждению к нему “толпы”:
– …толпа глухая,
– Крылатой новизны любовница слепая,
– Надменных баловней меняет каждый день,
– И катятся, стуча с ступени на ступень
– Кумиры их, вчера увенчанные ею. (7; т. 1, с. 528)
Неоднократно возникают в лирике Пушкина мотивы ухода, бегства, прощания и разрыва со светской толпой, обращения к “небесному”, к высшей философской духовности.
Сложная эпоха 30-х годов (не пушкинская, а скорее лермонтовская) неоднократно описана и исследована крупнейшими учеными, хотя, может быть, и односторонне – в духе ее реакционности и как бы единичности и исключительности Пушкина: “…и только вольная песнь Пушкина раздавалась в долинах рабства и безмолвия” (А Герцен). Но факт в том, что светское общество и его подпевалы-витии действительно преследовали Пушкина с нарастающей настойчивостью:
– Вновь сердцу моему наносит хладный свет
– Неотразимые обиды.
– Я слышу вкруг меня жужжанье клеветы,
– Решенья глупости лукавой,
– И шепот зависти, и легкой суеты
– Укор веселый и кровавый (9; т. 3, с. 459)
Выделенный нами оксюморон как нельзя лучше передает не только результат этого гонения, но и предчувствие трагического конца. И тут отчетливо определяется несколько неожиданный, но все же выход лирического героя Пушкина из социальных конфликтов, дрязг, проблем к некоей всеобщей универсальности мировосприятия, к некоторой даже божественности:
– Я возмужал среди печальных бурь,
– И дней моих поток так долго мутный,
– Теперь утих дремотою минутной
– И отразил небесную лазурь. (7; т. 1, с. 529)
В стихотворении “Отцы пустынники и девы непорочны” (1836) поэт готов молиться об очищении души:
– Владыко дней моих, дух праздности унылой,
– Любоначалия – змеи сокрытой сей,
– И празднословия – не дай душе моей… (7; т. 1, с. 585)
Как бы развивая мысль об очищении души от суетности мира сего, Пушкин в стихотворении “Поэт и толпа” говорит о высшем назначении поэта и поэзии:
– Не для житейского волненья,
– Не для корысти, не для битв,
– Мы рождены для вдохновенья,
– Для звуков сладких и молитв. (7; т. 1, с. 436)
Подробно анализируя духовную эволюцию Пушкина в период “Зрелости”, а затем и “Мудрости” (названия глав), проф. Н. Скатов считает, что Пушкин не столько находил и открывал некую даже библейскую высшую мудрость жизни, а как бы возвращался от жизненных сует к самому себе: “Так совершалось возвращение человека к самому себе, так мудрость Пушкина получала свое высшее выражение и завершение” (8; с. 62). То есть в этой эволюции было как бы возвращение к пушкинскому “Пророку”, в котором, по мнению Василия Шукшина, содержались “самые великие слова, в русской поэзии”, какими он считал известное, хрестоматийное, восходящее, правда, не к Библии, а к Корану:
– И Бога глас ко мне воззвал:
– “Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
– Исполнись волею моей,
– И, обходя моря и земли,
– Глаголом жги сердца людей” {7; т. 1, с. 385)
Творческая личность Пушкина перерастала социально-нравственные и духовные возможности своей эпохи. Говоря об особой нравственной силе Пушкина, в ответ на слова А. Блока “Пушкин так легко и весело умел нести свое творческое бремя” критик С. Рассадин писал, что знаменитая легкость Пушкина и близких ему поэтов – “понятие отнюдь не только эстетическое. Эта легкость – естественность, с которой они ощущали “чувство личного достоинства”. Быть легким в этом понимании – это вопреки тяжелейшим обстоятельствам, как будто даже не замечая их, вольно и гордо нести голову, не выказывая того, как трудна эта независимость, и этим особенно оскорбляя тех, кто на независимость посягает…”.
Намереваясь привести здесь в заключение еще ряд классических высказываний выдающихся критиков и писателей, которые бы подтверждали нашу концепцию движения Пушкина к высшей духовности, ограничимся кратким выводом Б. Томашевского о том, что Пушкин был и наиболее русским, и. наиболее европейским писателем, понятным практически всем народам мира. “Не замыкаясь ни в классовых, ни в национальных рамках, он нашел пути к выражению культуры своего народа в том общечеловеческом, что и помогло ему и его наследникам поднять русскую литературу до уровня литературы мирового значения” (5; кн. 2, с. 153).



1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...


Народность в поэме Пушкина “Медный всадник”