Отношения Печорина, Грушницким, Вернером

Сложны и отношения героя с Грушницким, Вернером и др. Чем объясняется ненависть Грушницкого к Печорину, их взаимная неприязнь? Чтобы понять это, необходимо выяснить, что представляет собою Грушницкий. Печорин на первых страницах дневника подробно пишет о Грушницком, характер которого для него совершенно ясен. Главное в Грушницком – стремление казаться не тем, что он есть, страсть “производить эффект”, отсюда позерство, подражание модным романтическим героям (“он из тех людей, которые важно драпируются в необыкновенные чувства,

возвышенные страсти и исключительные страдания”). В действительности же он, обыкновенный мелкий себялюбец, “занимался целую жизнь одним собою”. Эти качества подчеркнуты и в портрете Грушницкого. Внешность его не описывается подробно, отмечено лишь, что он “хорошо сложен, смугл и черноволос”, но зато много внимания уделяется позе Грушницкого, его манере держать себя.
С первого его появления Печорин отмечает, что Грушницкий “закидывает голову назад, когда говорит, и поминутно крутит усы левой рукой, ибо правою опирается на костыль”. Такая поза подчеркивает стремление Грушницкого казаться человеком
бывалым, прожившим большую жизнь и испытавшим глубокие страсти. В этой связи характерна запись Печорина 5 июня: “… как все мальчики, он имеет претензию быть стариком; он думает, что на его лице глубокие следы страстей заменяют отпечаток лет”.
То же стремление произвести эффект подчеркнуто и в одежде Грушницкого. Описание одежды является существенным во внешней характеристике персонажа у Лермонтова. Особенности Грушницкого в манере одеваться подчеркнуты дважды: во время пикника, когда он, сопровождая Мери, повесил поверх шинели “шашку и пару пистолетов”, и при описании “полного, сияния армейского пехотного мундира”. В последнем случае отсутствие вкуса у Грушницкого Лермонтов подчеркивает эпитетами “двойной лорнет”, “эполеты неимоверной величины”, “черный огромный платок”, “высочайший подгалстушник”.
От Грушницкого не просто пахнет розовой помадой, а “несет”. Духами он не просто надушился, а “налил себе полсклянки за галстух”. Такое описание “сияния мундира” (в действительности очень скромного) позволяет Лермонтову раскрыть существенную сторону характера Грушницкого, не прибегая к прямым авторским высказываниям, хотя при создании образа Грушницкого используется и этот прием. Рисуя портрет Грушницкого, Печорин не стремится представить его глупцом, франтом или злодеем. Он пишет: “… в те минуты, когда сбрасывает трагическую мантию, Грушницкий довольно мил и забавен”; когда он пытался поднять стакан, “выразительное лицо его в самом деле изображало страдание”. Но, к сожалению, Грушницкий так углубился в свою роль, что ни разу не проявил своей природной доброты, а ведь Печорин упоминает, что он в сущности добрый малый. Читатель так и не увидел его выразительного лица без искажения, в котором повинен сам его обладатель.
Портрет Грушницкого, как и других действующих лиц в романе, не дается статичным, а меняется в зависимости от душевного состояния героя. Перед дуэлью напускная храбрость и самодовольство Грушницкого сменяются растерянностью, у него появляются угрызения совести: “во взгляде его было какое-то беспокойство”, “тусклая бледность покрывала его щеки”, хоть он и постарался принять гордый вид. Когда Печорин объявляет свое условие, Грушницкий пытается договориться с капитаном; у него дрожат “посиневшие губы”; перед лицом смерти что-то искреннее мелькает в выражении лица Грушницкого; глаза его сверкают, лицо вспыхивает.
Самолюбивое стремление “производить эффект” определяет все поведение Грушницкого. Он вместо юнкерской шинели носит солдатскую, чтобы произвести впечатление разжалованного, а это сообщит его личности таинственность и привлекательность. Он стремится казаться героем – и машет шашкой, “кричит и бросается вперед зажмуря глаза”. Он хочет казаться опытным, умным, “видевшим виды” человеком – и не разговаривает, а изрекает афоризмы, вроде “я ненавижу людей, чтоб их не презирать”; “Моя солдатская шинель – как печать отвержения. Участие, которое она возбуждает, тяжело, как милостыня”. Афоризмы его, в отличие от печоринских, вычурны и надуманны; на них та же печать кажущейся эффектности, как и на их создателе. Бросаются в глаза нарочитая картинность и книжность его сравнений, претенциозность. Рядом с ними сравнения Печорина (“Машук, как мохнатая, персидская шапка”) или Максима Максимыча (“.. .горы видны были как на блюдечке”) кажутся простыми и естественными.
Грушницкий не разговаривает, а декламирует; говорить просто он не умеет, что можно показать ученикам, сравнив его речь с речью Печорина. Например, Печорин сдержанно, без всякой подчеркнутой восторженности говорит о своей любви к Вере: “.. .воспоминание об ней останется неприкосновенным в душе моей”. Грушницкий о своей любви к Мери говорит театрально, вычурно, неестественно: “Кто видел вас однажды, тот навеки унесет с собою ваш божественный образ”. Избитый эпитет “божественный”, контраст слов “однажды” и “навеки” – все это традиционная, трафаретно-театральная манера речи, штамп. Это – декламация. Через несколько дней Грушницкий будет злословить и сплетничать о Мери, которая уязвила его мелочное самолюбие, оказав предпочтение Печорину.
Для речевой манеры Грушницкого характерна нарочитая книжность. “Он из тех людей, которые на все случаи жизни имеют готовые пышные фразы”,- говорит о нем Печорин. Постепенно же разочарование сделалось “модой”, которой начали подражать. “Разочарование, как все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его “донашивают”,- замечает автор в “Бэле”. Грушницкий в романе как раз и олицетворяет “моду” на разочарование, он драпируется в обноски уже обветшавшего к тому времени романтического плаща разочарованного героя. Он сам уверился и пытается уверить других, что он – существо исключительное, “не созданное для мира”. На самом же деле в Грушницком нет ничего исключительного, кроме желания казаться особенным человеком.
Считая себя разочарованным в жизни и людях и постоянно говоря об этом, Грушницкий в то же время театрально восхищается обычным поступком Мери, поднявшей ему стакан. Он декламационно заявляет, что не верит в постоянство женщин,- и тут же начинает театрально превозносить “божественный образ” Мери. То есть разочарованность у него показная, внешняя, это поза, нужная ему, чтобы привлечь внимание к своей особе, стать заметным в обществе. То, что в Печорине искренне и трагично, в Грушницком фальшиво и смешно. Ничтожество интересов, ограниченность ума Грушницкого помогают увидеть глубину действительного разочарования Печорина и оттеняют трагизм его. В этом композиционное значение образа Грушницкого.
Сближает Вернера с Печориным образованность, проницательность, знание жизни и людей (описание разговора 13 мая), “злой язык” – нескрываемая насмешливость по адресу больных – “водяной” знати. Близки они и тем, что оба – “поэты на деле”. Поэтичность для Печорина – это высокие мысли и чувства, дар воображения (“одно слово для нас целая история”,- говорит он Вернеру), душевная тонкость, понимание человеческого сердца. Характерно, что в Грушницком герой не видит “ни на грош поэзии”. Интересно, что Печорин ценит в Вернере его неспособность сделать лишний шаг для денег, его душу, “испытанную и высокую”, его уменье проникаться жалостью и состраданием к людям (герой видел, как Вернер плакал над умирающим солдатом). Но главное, что заставило их отличить друг друга среди многих – критическое направление ума, склонность к анализу, привычка подвергать сомнению всяческие убеждения. Не случайно молодежь прозвала Вернера Мефистофелем, воплощающим дух отрицания и сомнения. Главное в скептицизме Печорина и Вернера – не безверие, а именно этот дух сомнения, привычка критически переоценивать “разные разности”, правило “ничего не отвергать решительно и ничему не вверяться слепо”.
Однако Вернер существенно отличается от Печорина: он беден, поэтому вынужден “действовать” в ограниченном смысле слова, т. е. трудиться, лечить больных; у него много приятелей, “все истинно-порядочные люди, служившие на Кавказе” (то есть декабристы), в то время как у Печорина, кроме Вернера, нет ни друзей, ни приятелей; Вернер не умеет воспользоваться своим знанием сердца человеческого и управлять действиями людей, то есть у него нет печоринской воли и стремления подчинять ей все и всех. Делая выводы, можно сказать, что, с одной стороны, Вернера отличает от Печорина большая гуманность, связь с людьми, а с другой – меньшая сила характера, отсутствие “сил необъятных”. Отсюда его несогласие с поведением героя, идущего в своих действиях до конца, каким бы тяжелым этот конец ни был.
Образ Вернера оттеняет существенные стороны личности Печорина, раскрывает типичные для того времени человеческие качества и позволяет критически оценить позицию героя по отношению к другим людям. Как известно, у Вернера был прототип – доктор Мейер. Использовав для образа Вернера внешность Мейера и частично его биографию, Лермонтов усилил в своем герое черты, характерные для поколения 30-х годов. Этим в романе углубляется критика общественных условий и ярче выступает мысль о закономерности появления в 30-е годы людей, подобных Печорину.



1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...


Отношения Печорина, Грушницким, Вернером