“Шепот, робкое дыханье…” (1850)

Изучая творчество Фета, мы уже заметили одну важную особенность его поэтики: он предпочитает не говорить о самом главном напрямую, ограничивается прозрачным намеком. Самый яркий пример такого рода – стихотворение “Шепот, робкое дыханье…”.
Шепот, робкое дыханье,
Трели соловья,
Серебро и колыханье
Сонного ручья,
Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца,
Ряд волшебных изменений
Милого лица,
В дымных тучках пурпур розы,
Отблеск янтаря,
И лобзания, и слезы,
И заря, заря!
Обратите внимание:

все три строфы этого стихотворения нанизаны на одну синтаксическую нить, образуют одно-единственное предложение. Пока не станем объяснять, зачем это Фету нужно; вернемся к этому позже. Пока же задумаемся вот над каким вопросом: что в этом длинном предложении главное, а что второстепенное? На чем сосредоточено внимание автора?
Может быть, на ярких, метафорических описаниях предметного мира? Ведь не случайно Фет создает разнообразную цветовую гамму: тут и серебро ручья, и пурпур розы, и темно-желтый “отблеск янтаря” в предрассветных “дымных тучках”.
Или он прежде всего стремится передать эмоциональное
впечатление, восторг от наступающего рассвета? Недаром столь окрашены личным отношением эпитеты, которые он подбирает: сонный ручей, волшебные изменения, милое лицо…
И в том, и в другом случае понятна и оправданна “странность” этого стихотворения: в нем нет ни одного глагола! Глагол как часть речи неразрывно связан с идеей движения, с категорией изменчивого времени. Если бы поэт хотел во что бы то ни стало создать образ пространства, донести до читателя свой душевный настрой, ему не жаль было бы пожертвовать целой частью речи, отказаться от глагольного движения. И в таком случае больше не нужно было бы гадать, почему границы предложения не совпадают у него с границами строф. Это предложение – сплошь назывное, ему незачем дробиться на синтаксические отрезки, оно охватывает картину жизни целиком, сразу.
Но в том и дело, что для Фета образ пространства – не главное. Он использует статичное описание пространства прежде всего для того, чтобы передать движение времени.
Еще раз прочитайте стихотворение.
Когда, в какой момент оно начинается? Задолго до рассвета: ручей еще “сонный”, светит полная луна (потому ручей, отразивший ее, превратился в “серебро”). Ночной покой царит в небе и на земле. Во второй строфе кое-что меняется: “свет ночной” начинает отбрасывать тени, “тени без конца”. Что это значит? Пока не до конца понятно. Либо ветер поднялся и деревья, качаясь, колеблют серебряный свет луны, либо предрассветная рябь пробежала по небу. Тут мы вступаем в пределы третьей строфы. И понимаем, что рассвет и впрямь зарождается, уже видны “дымные тучки”, они взбухают красками зари, которая и торжествует в последней строке: “И заря, заря! ”
И тут самое время спросить себя еще раз: о чем это стихотворение? О природе? Да нет же, о любви, о свидании, о том, как незаметно летит время наедине с возлюбленной, как быстро проходит ночь и наступает рассвет. То есть о том, о чем прямо в стихах не говорится, на что поэт лишь полустыдливо намекает: “Шепот… И лобзания, и слезы…” Именно поэтому он отказывается дробить свое поэтическое высказывание на отдельные предложения. Именно поэтому избирает “торопливый” ритм хорея, чередует строки из четырех и трех стоп. Ему важно, чтобы стихотворение читалось на одном дыхании, разворачивалось и проносилось стремительно, как время свидания, чтобы ритм его бился взволнованно и учащенно, как любящее сердце.



1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...


“Шепот, робкое дыханье…” (1850)