Творческая история трагедии Пушкина “Борис Годунов”

В стремлении приблизить языковой строй трагедии к строю бытовой, разговорной речи Пушкин решает заменить традиционный для трагедий классицизма шестистопный рифмованный стих пятистопным “белым”, то есть нерифмованным, стихом. Об этом он сообщает в не дошедшем до нас письме другу своему Н. Н. Раевскому. В ответе Пушкину последний пишет: “Признаюсь, я не совсем понимаю, почему вы хотите писать свою трагедию только белым стихом. Хороша или плоха будет ваша трагедия, я заранее предвижу огромное значение ее для нашей литературы; вы вдохнете

жизнь в наш шестистопный стих, который до сих пор был столь тяжеловесным и мертвенным”.
Н. Н. Раевский имеет здесь в виду так называемый “александрийский” стих, то есть шестистопный ямб с цезурой после третьей стопы, с рифмовкой: аа бб и чередованием рифм. Этот стих неукоснительно применялся в трагедиях классицизма. Однако начавшийся уже при Пушкине распад поэтики классицизма повлек за собою настоятельную необходимость реформы стиха драматических произведений, в первую очередь трагедий. В 1817 году поэт-декабрист Ф. Н. Глинка в “Опытах двух трагических явлений в стихах без рифмы” предпринял шаги именно
в этом направлении. В примечании к “Опытам” говорилось: “Отрывок… написан только для опыта, чтобы узнать, могут ли стихи такой меры заменить александрийские и монотонию рифмы, которая едва ли свойственна языку страстей”. Вот несколько строк из “Опытов” Глинки:
– Друзья! уклоняясь от злобы врагов,
– К свиданью полночный назначил я час.
– Теперь все спокойно, все предано сну;
– Тиранство на лоне утех, на цветах,
– И рабство во прахе под тяжким ярмом
– Спят крепко!
Стихи подобного рода в то время были серьезным нововведением на театральной сцене, где еще шли трагедии Крюковского и Кукольника. По поводу готовившейся постановки “Орлеанской девы” Пушкин писал брату: “Но актеры, актеры! – 5-стопные стихи без рифм требуют совершенно новой декламации. Слышу отсюда торжественный рев терева”
Пушкин выводит аристократических представителей польской и латинской образованности, имеют место любопытные особенности языка и стиха, намеренно подчеркнутые Пушкиным для того, чтобы раскрыть и показать зияющее противоречие между изысканностью “способа выражения мысли” и самим “образом мысли” светских и духовных аристократов.
В речи Самозванца в “польских” сценах начинает явственно звучать характерный для его новой роли покровительственный тон, проникнутый сознанием высоты собственного положения. Фразеология его приобретает при этом явно нерусский характер: “Рад вам, дети. Ко мне, друзья”; “Я радуюсь, великородный витязь”; “Когда со мной свершится Судьбы завет, когда корону предков Надену я” и пр. Быстро ориентируясь в новой для него обстановке, Самозванец легко меняет тон и стиль речи, приноравливаясь к положению собеседников. В постоянном и беспокойном приноравливании к обстановке нельзя не видеть тщательно скрываемого ощущения непрочности своего положения и даже явного искательства, столь отличного от спокойного и величавого стиля речи Годунова. Перенесенный обстоятельствами в аристократическую среду дома Вишневецкого и беседуя с представителем латинской церкви, Самозванец невольно усваивает изысканный и в меру ласкательный стиль речи собеседника:
– Нет, мой отец, не будет затрудненья,
– Я знаю дух народа моего;
– В нем набожность не знает исступленья:
– Ему священ пример царя его.
– Всегда, к тому ж, терпимость равнодушна.
К вошедшей “толпе русских и поляков”, явившихся “просить меча и службы”, Самозванец обращается по-товарищески, как бы подчеркивая простотой обращения будущее равенство с ними на поле брани в трудном ратном деле: “Товарищи! мы выступаем завтра”.
По-иному, тонко подчеркивая дружеским обращением общность среды (“Я, Мнишек, у тебя. Остановлюсь в Самборе на три дня”), а вместе с тем и давая понять, что будущее гостеприимство Мнишка есть уже большая честь для самого Мнишка, Самозванец обращается к последнему с изысканным комплиментом его дочери. Появление сына опального Курбского, имя которого ассоциировалось с личностью Иоанна, сразу же переводит речь Самозванца в высокий государственный строй (“Великий ум! муж битвы и совета!”) и даже позволяет провести рискованную историческую параллель (“Не странно ли? сын Курбского ведет На трон, кого? да сына Иоанна”); обращение к москвичу Хрущову и казаку Кореле придает речи Самозванца покровительственный тон с намеренно подчеркнутой национальной окраской:
– Благодарим Донское наше войско
– Но если бог поможет нам вступить
– На трон отцов, то мы по старине
– Пожалуем наш верный вольный Дон.
Вместо картинных, рассчитанных на иноземное восприятие “сынов славян” (“Сыны славян, я скоро поведу. В желанный бой дружины ваши грозны”), здесь появляется исконно русский “наш верный вольный Дон”. Вместо католического “завета судьбы” – традиционный православный бог и вместо западноевропейской “короны предков” – рюриковский “трон отцов”.
Наконец, в беседе с поэтом речь Самозванца приобретает все характерные черты речи просвещенного знатока и ценителя поэзии и античности, свободно цитирующего в разговоре латинские стихи. И все эти речевые метаморфозы происходят на протяжении одной только сцепы! Язык Самозванца в сцене “Ночь. Сад. Фонтан”, раскрывая новые стороны характера героя, в то же время представляет сложный комплекс крайне разнородных, а порою и противоречивых элементов. Основной чертой, определяющей характер речи Самозванца в этой сцене, является лиризм, впервые появляющийся в таком объеме лишь здесь. Это соответствует указанию Пушкина, что “любовь весьма подходит романтическому и страстному характеру моего авантюриста”.



1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...


Творческая история трагедии Пушкина “Борис Годунов”