Творчество братьев Стругацких


Содержание I. Вступление. 1.Что такое фантастика? 2.Фантастика и фантастическое в мировой и русской литературе. II. Основная часть. 1.Темы и проблемы произведений Стругацких. 2.Критики о Стругацких. 3.Некоторые биографические сведения. 4. Характеристика творчества Стругацких: а) “Трудно быть богом”, б) “Пикник на обочине”. 5.Язык и стиль повестей Стругацких. III. Заключение. VI. Библиография. I. Вступление 1. Что такое фантастика? Выходит все больше и больше фантастических книг. Фантастика властвует над сердцами и умами миллионов читателей. Теперь существуют два мира: реальный и фантастический – с машинами времени, с роботами, со сверхсветовыми скоростями. Так что же есть фантастика? По мнению
Стругацких, фантастика – литературное отображение мира, сильно сдобренного человеческим воображением. Фантастика – пралитература, первичная литература. Мифы, сказки, поверья, легенды – фантастика младенческого возраста человечества. Конечно же, мифология – эта милая гипотеза о существовании сверхъестественных сил – пыталась осмыслить лишь природу, а не социальные коллизии. Но полз ледник, сметая все на своем пути, но огонь и наводнения пожирали первые творения рук человеческих, но орды варваров сеяли смерть и уничтожение – и человек начинал понимать: жизнь – это не подчинение воле богов, а скорее борьба с ними. Так возникла потребность

в утопии (дословный перевод этого греческого слова – “место, не существующее нигде”). Утопия – одна из форм критики настоящего во имя будущего. Значит, и утопический проект Филеаса
Халкедонского, и “Республика” Платона, и “Утопия” Томаса Мора, и “Город
Солнца” Кампанеллы – все эти произведения, будучи свободной игрой фантазии, выражали неудовлетворенность людей существующими отношениями. 2. Фантастика и фантастическое в мировой и русской литературе. Гоголь, Бальзак, Достоевский, Гофман… Михаил Булгаков… Брэдбери.
Жюль Верн первый понял, что в мире дает о себе знать влияние технологии. Он осознал: Земля медленно, но неотвратимо населяется машинами. И сам помог этому “размножению” машин, хотя до конца своих дней опасался, что его железные питомцы со временем могут стать даже причиной регресса общества.
Жюль Верн – певец технологии. Люди и их отношения между собой интересовали его лишь как иллюстрация к техническим идеям. Талантливые описания последующих технических открытий – вот суть любого из его романов. Кто-то из зарубежных литературоведов назвал фантастов “сумеречными пророками человечества. Отбрасывая эпитет “сумеречный”, можно сказать: фантастика непрерывно бомбардирует Землю логическими моделями возможного будущего. Но когда речь идет не о технологии, а о социальных перспективах, всякие художественные прогнозы – дилетантство. Ими должны заниматься только крупные ученые – историки, социологи, футурологи и т. д. Парадоксально, но фантастика не имеет почти никакого отношения к будущему, хотя и подготавливает человека ко времени железных чудес. Главная ее задача – в художественной форме переводить идеи науки на язык простого смертного. Когда читаешь “45? по Фаренгейту”, по-настоящему ужасаешься, но потом приходит понимание того, что Брэдбери пишет о настоящем! Об ужасе и беззащитности современного гуманитария перед движением науки и технологии, находящихся в руках мерзавцев. II. Основная часть. 1. Темы и проблемы произведений Стругацких Казалось бы, оглянись вокруг – и думай. Казалось бы, мир огромен и открыт для мысленного анализа. Но он огромен чересчур, в нем легко не увидеть главное – ключевые, больные точки. Стругацкие с непостижимым упорством, год за годом, книга за книгой, выделяют для нас главные проблемы. Первейшая – воспитание детей. Отчаянный вопрос; что делать, чтобы наша скверна не передавалась следующим поколениям? От этого зависит будущее человечества, это равно волнует христианина, мусульманина, атеиста; ученого педагога и неграмотного старика, брошенного внуками. Стругацкие впервые написали об этом тридцать лет назад и даже – вопреки своим правилам – предложили проект новой школьной системы, иного статуса учителя, умного и человечного подхода к ребенку. Другая тема, другая всеобщая болезнь, о которой последние годы мы буквально кричим: отношения человека с живой природой. Писатели подняли ее, когда в нашей стране никто не слышал и не думал о подступающей экологической катастрофе и самого слова “экология” большинство еще не знало. Едва ли не первыми в мировой литературе они изобразили биологическую, то есть слитую с живой природой, цивилизацию. И уж точно первыми написали роман-предупреждение, в котором без экивоков и с удивительной отвагой обвинили пресловутую командно-административную систему в уничтожении природы: “…За два месяца превратим там все в… э-э… в бетонированную площадку, сухую и ровную”. Еще одна мучительная проблема: личность и общество. Тема колоссальная и вечная, она, в сущности, охватывает все остальные людские проблемы, от свободы личности до государственного устройства. Стругацкие в каждой книге выхватывают – как профессиональные фотографы – новые ракурсы этой темы и давно уже нашли свой. Так до них практически никто на мир не смотрел. Это стремление к потребительству – не в том, разумеется, виде, о котором пишут в газетных фельетонах. Не о мебельных гарнитурах речь. Писатели четко отделяют естественную тягу людей к комфорту от тупого ожидания подарка, от убежденности, что комфорт должен объявиться как манна небесная – мол, общество обязано его даровать. Эту тему они также затронули четверть века назад, когда с высоких трибун нам талдычили: слушайтесь начальства, сидите тихо и с открытыми ртами, манна сама посыплется… Стругацкие и призывают нас к мысли, усердной и постоянной. Мысль, соединенная с добротой и благожелательностью, – их ключ к любым шкатулкам
Пандоры, что бы там ни было запрятано. В этом один из секретов обаяния
Стругацких – для интеллигентного читателя, но здесь же и некоторая опасность: ленивый разум не все поймет или поймет навыворот. К их утопическим картинам очень точно подходит определение Виктории
Чаликовой: “Утопия враждебна тоталитаризму потому, что она думает о будущем как об альтернативе настоящему”. Эту враждебность еще в шестидесятые годы уловили правые критики, верные режиму. Один из них объявил, что Стругацкие
“…обесценивают роль наших идей, смысл нашей борьбы, всего того, что дорого народу”. Уловили и восприняли на свой лад сотни тысяч “простых” читателей – не такими уж простыми они оказались, сейчас многие из них отчаянно дерутся за новую жизнь… Но есть читатели и критики, даже самые интеллигентные и “левые”, которые так ничего и не поняли. Как бы загипнотизированные ярлычками и наклейками, они считают Стругацких едва ли не сталинистами и приписывают им соответствующие грехи. Крайности сходятся. Что же, это в российской традиции – как и яростные споры о литературе. Она неотторжима от жизни нашего народа, слово художника значит очень много, на него отзываются радостно и гневно, честно и лукаво. 2. Критики о Стругацких. Что бы ни говорили о творчестве писателя, это всегда интересно и познавательно. Критика воссоздает атмосферу времени объективно, несмотря на, порой, необъективные оценки. Вот несколько выдержек из критических статей, посвященных творчеству братьев Стругацких. “Это произведение, названное фантастической повестью, является не чем иным, как пасквилем на нашу действительность. Авторы не говорят, в какой стране происходит действие, не говорят, какую формацию имеет описываемое ими общество. Но по всему строю повествования, по тем событиям и рассуждениям, которые имеются в повести, отчетливо видно, кого они подразумевают”, – пишет в газете “Правда Бурятии” (19 мая 1968 года) В.
Александров. (В. Свининников. “Блеск и нищета” “философской” фантастики”-
“Журналист”, 1969, № 9). “В научно-фантастической литературе сегодня преобладает массовая фантастика, которую можно было бы назвать рок-фантастикой (см. например:
Дунаев М. “Роковая музыка”,- “Наш современник”, 1988, № 1 и 2). Главное внимание в рок-фантастике обращено на занимательность сюжета, а духовная жизнь какого-либо сталкера до неприличия убога и состоит из сомнений, растерянности, забвения чувства собственного достоинства и потери цели жизни”. (А. Воздвиженская, “продолжая споры о фантастике” – “Вопросы литературы”, 1981, № 8). “Хотелось бы услышать мнение читателей и критиков о повести –
“Отягощенные злом”, а также о “коммунистической” повести “Трудно быть богом”, в которой нет ни одной новой идеи, зато есть воспевание массовых убийств и кровавой мести”. (С. Плеханов. “Когда все можно?”- “Литературная газета”, 1989, 29 марта). “Вторая повесть – “Трудно быть богом”, как и первая (“Далекая
Радуга”), скорее может дезориентировать нашу молодежь, чем помочь ей в понимании законов общественного развития. Насколько же мы, граждане сегодняшнего социалистического общества, человечнее, гуманнее героев, созданных Стругацкими? Мы вмешиваемся в ход истории, мы помогаем народам, которые борются за свою свободу и национальную независимость. И будем помогать, пока живет в нас революционный дух”. (Ю. Котляр. “Фантастика и подросток” – “Молодой коммунист”, 1964, №6). “Четверть века я регулярно перечитываю эту вещь, и каждый раз поражаюсь ее странной доле. Она была уже опубликована, но не как единое целое, а двумя половинами: “Лес” и “Управление”, причем вышли эти половины буквально в противоположных концах страны. В подзаголовке ее значится
“Фантастическая повесть”, между тем это один из самых умных и значительных романов XX века, и фантастичен он не более, чем “Сто лет одиночества” или
“Мастер и Маргарита”. (А. Лебедев. “Реалистическая фантастика и фантастическая реальность” –
“Новый мир”, 1968, № 11). “Обитаемый остров” напоминает хорошо, профессионально сделанный кинофильм. Сюжет захватывает. Читатель в напряжении до последней страницы.
Развязка неожиданна. Про эту повесть никак не скажешь, что конец ясен с самого начала. И сцена за сценой выписаны так, будто смотришь их на экране.
Еще одно достоинство повести – хороший юмор”. (Л. Ершов. “Листья и корни” – “Советская Россия”, 1969, 26 июня). “Убедительный тому пример – повесть “Пикник на обочине” братьев
Стругацких. Композиция произведения позволяет нам познакомиться лишь с некоторыми отдельными эпизодами из жизни Рэдрика Шухарта – сталкера, нарушителя закона. И каждый из них добавляет очередной штрих к психологическому портрету героя. Несколько эпизодов – и перед нами судьба человека, его взлеты и падения, желание отстоять собственное место под солнцем и напряженная вера в добро, не сломленная никакими испытаниями”. (И. Бестужев-Лада. “Этот удивительный мир…”- “Литературная газета”,
1969, 3 сентября). Стругацкие укрепили традицию русской литературы. Они из тех, “кто в годы бесправия… напоминал согражданам о неуничтожимости мысли, совести, смеха” – так сказал о них один, не слишком благожелательный критик. Они подтолкнули нас к разрыву со средневековьем, к прыжку в будущее. 3. Некоторые биографические сведения об Стургацких. Есть мнение, что о жизни писателя ничего сообщать не нужно: вся необходимая информация содержится в его творчестве. Может быть, читателю следует знать лишь о переломах жизни писателя – тех поворотах, которые отбрасывают тень на все созданные произведения. В жизни братьев Стругацких таким переломом была война, и особо – гитлеровско-сталинское злодеяние, которое принято называть ленинградской блокадой. Война и блокада – вот что их сформировало. Сейчас в это нелегко поверить, минуло полвека, наша трусливая память отторгла правду, которую и в воображении трудно вынести, и нам кажется, что другие тоже забыли прошлое… Они были мальчишками: Аркадию не хватало двух месяцев до шестнадцатилетия, Борису только исполнилось восемь. Росли спокойно, ровно, в тихой интеллигентной семье: мать – учительница, отец – искусствовед. В воскресный полдень 22 июня жизнь рухнула. Аркадия послали рыть окопы под
Ленинградом, и его, вместе с другими старшеклассниками, накрыла волна немецкого наступления. Он ушел – с боем, отстреливаясь… Домой вернулся взрослым человеком. Потом была блокада. Братья ее вынесли, спаслись, но ужас пережитого был так велик, что они молчали о блокаде, ничего не переносили на бумагу, молчали тридцать лет – до очередного перелома жизни. Как раз в 1972 году, когда вышел седьмой том энциклопедии, настало очень трудное для них время, и братья писали “Град обреченный”, не рассчитывая на публикацию, “в стол”, для себя. Там есть полторы страницы о блокаде: “Вот в Ленинграде никакой ряби не было, был холод, жуткий, свирепый, и замерзающие кричали в обледенелых подъездах – все тише и тише, по многу часов…” Сжатый, тесный, словно не хватает воздуха, рассказ, с постоянным рефреном: “умирал… тоже умирал… тоже умирал…” – повествование идет как бы от лица младшего из братьев. “Я бы там обязательно сошел с ума. Меня спасло то, что я был маленький. Маленькие просто умирали…” И еще он вспоминает: “Вот уже брат с отцом снесли по обледенелой лестнице и сложили в штабель трупов во дворе тело бабушки”. Потом умер отец, а мать и дети непонятно как выжили… Таким вот способом жизнь готовила их к литературной работе. И потом, словно взяв за правило, все время вела братьев по краю – давала выжить, выскочить, но как бы чудом. Не было, конечно же, никаких чудес, было родительское наследство: здоровье, и невероятная работоспособность, и талант. В 1972 году уже могло бы выйти собрание произведений Стругацких, уже восемнадцать крупных вещей были написаны, да еще переводы, сценарии… Уже была громкая слава, книги пошли по всему миру. Только-только вышла статья канадского литературоведа Дарко Сувина, где он назвал Стругацких
“несомненными первопроходцами в советской научной фантастике”. Но тут-то их и “закрыли” – было такое выражение. Разумеется, не в одночасье закрыли, им лет семь-восемь дали порезвиться, а потом начали крутить рукоять пресса, выжимая из редакционных планов лучшие вещи Стругацких. В конце шестидесятых попали под запрет “Улитка на склоне” и “Гадкие лебеди”, примерно в 1971 – полный “стоп”, замок щелкнул. Кто-то дал команду: Стругацких не печатать! И тогда случилось чудо: не все взяли под козырек. Два журнала – “Аврора” в
Ленинграде и “Знание – сила” в Москве – как-то пробились, что-то кому-то доказали и продолжали Стругацких публиковать. Честь и хвала редакторам, они серьезно рисковали, но задумаемся: почему они пошли на риск? Обаяние таланта? Разумеется. Для любимых писателей можно совершить многое… Но не только. Именно в начале семидесятых годов популярность Стругацких достигла высшей точки. Нет, не так: высшего уровня, на котором и держится до сих пор. Начали создаваться клубы любителей Стругацких, вовсю заработал самиздат – книги ксерокопировались, перепечатывались на пишущих машинках и принтерах компьютеров, переписывались от руки. Читатели требовали
Стругацких, и имя этим читателям было легион: школьники, студенты, инженерная и научная молодежь и вообще научные работники, притом не гуманитарии, которых власть от веку презирала, а люди для власти важные, изобретавшие ядерное оружие и вычислявшие траектории ракет и спутников. обретавшие ядерное оружие и вычислявшие траектории ракет и спутников. И зона молчания не замкнулась вокруг писателей – с огромной неохотой, с оттяжками и оговорками, люди из начальственных кабинетов пропускали их вещи в печать. Это было трудное десятилетие: книги не выходят, а жить на что-то нужно. Аркадий Натанович взялся за переводы, Борис Натанович подрабатывал в
Пулкове. И, конечно, они продолжали писать. Очень трудно рассказывать о Стругацких: слишком сложное они явление в нашей культуре. Не выходит связного рассказа. Вот, например, часто спрашивают, как они пишут вдвоем. Бытует даже легенда, что братья съезжаются на полупути между Москвой и Ленинградом, на станции Бологое. На деле же у них отработана довольно жесткая технология, которая почти никогда не нарушается. Сначала вещь задумывается – в самом общем виде, – и начинается процесс созревания, который может длиться годы. Разумеется, братья думают врозь, каждый у себя дома. В некий момент они съезжаются и делают полный конспект будущего произведения: общая идея, сюжет, персонажи, разбивка на главы, иногда даже ключевые фразы. Работают, где удобней: то в первопрестольной, то в Питере, то в писательских домах творчества. Затем, как правило, разъезжаются и шлифуют конспект поодиночке. На следующем этапе уже отписываются – это журналистский термин. Пишут на машинке, под копирку.
Один из братьев печатает, второй диктует – попеременно. Пишут практически начисто и очень быстро, по многу часов. Когда они работали в каком-нибудь из домов творчества, коллеги-писатели подкрадывались к их двери и удивленно крутили головами: машинка тарахтит с утра до ночи безостановочно, как пулемет. Отписавшись, забирают каждый по экземпляру и потом правят дома.
Обычно правка минимальна, но все равно приходится опять съезжаться, чтобы ее согласовать, Они невероятно скромные люди. Умение свое писать начисто и по многу страниц в день категорически отказываются признавать даром Божьим и объясняют хорошей ремесленной выучкой. …Миновали черные для Стругацких семидесятые годы, и невидимая колючая проволока, которой их окружили, начала рваться – открылись двери редакций, а в 1984 году писатели удостоились первой книги-сборника в издательстве “Советский писатель”, по категории “Избранное”. Это надо объяснить. В казарменной системе советского литературного мира была твердая табель о рангах и привилегиях. Выход “Избранного” в “Советском писателе” – знак признания, вроде медали, – и гонорар полагается повышенный. Этот сборник – он называется “За миллиард лет до конца света” – был знаком и приближающейся перестройки. Надо сказать, что кривая публикаций братьев Стругацких почти точно повторяет кривую политической жизни страны.
Крутой подъем в первой половине шестидесятых, во времена оттепели; резкий спад в период стагнации; постепенная реабилитация в преддверии перестройки и мгновенный взлет в ее разгаре. В 1989 году общий тираж книг Стругацких, кажется, перевалил за миллион экземпляров. Но вне узкого издательского мирка, за пределами важных кабинетов, в которых решались судьбы советских писателей, произведения Стругацких жили собственной жизнью. Здесь спадов не было. Читатели с упрямством продолжали поклоняться своим любимцам, заграничные издатели с удовольствием печатали их книги. Стругацкие были признаны “самым известным тандемом мировой фантастики” – на нынешний день больше трехсот изданий за рубежом. Вот цифры: в США вышли 18 произведений в 29 изданиях; ФРГ – тоже 18 произведений, 32 издания. Рекорд установила Чехословакия: соответственно 23 и 35. 4. Характеристика творчества братьев Стругацких. Невероятно, но факт – о братьях Стругацких до сих пор не опубликовало ни одной серьезной статьи. То есть нельзя сказать, что вокруг их творчества существовал заговор молчания. Произведения их регулярно упоминались и наскоро разбирались в обзорах текущей фантастики; на некоторые из них появились журнальные рецензии; толковый анализ работы Стругацких до начала
70-х годов дал А. Урбан в книге “Фантастика и наш мир”. Заметим еще, что появлялись в периодике время от времени весьма заинтересованные суждения о писателях, которые, однако, и полемическими назвать язык не поворачивается
– напрашиваются определения более жесткие. В целом же отклик критики на тридцатилетнюю без малого деятельность
Стругацких в литературе выглядит обескураживающе скромным. А ведь о степени популярности этих авторов в самых широких читательских кругах говорить излишне. За журналами, где печатаются их повести, и библиотеках выстраиваются длинные очереди, а уж книги исчезают с прилавков магазинов в мгновение ока. Так в чем же дело? Быть может, в сложившемся среди критиков убеждении, будто фантастика говорит о чем-то отдаленном, экзотическом, не связанном с насущными делами и заботами текущего дня? А раз так, то и не заслуживает она серьезного разговора между серьезными людьми, а должна оставаться достоянием школьников старших классов да отдельных чудаков с гипертрофированным воображением. Чтобы опровергнуть это мнение, нет нужды тревожить тени великих, активно обращавшихся к фантастике: Свифта и Гофмана, Уэллса и Чапека, А.
Толстого. Проза Стругацких вполне может сама постоять за себя. И не только за себя, но и за честь жанра. Нетрудно показать, что Стругацкие всегда подставляли свои паруса ветру времени – как попутным, так и встречным его порывам,- всегда пребывали в эпицентре общественных страстей и борений. Писатели дебютировали на рубеже 50-х – 60-х годов. Это было время общественного подъема, горячих ожиданий и надежд, энтузиазма. С одной стороны, решения XX и XXII съездов партии создали в стране совершенно новую духовную атмосферу. С другой – на новый виток эволюционной спирали вышла наука: первые космические полеты, успехи в обуздании атомной энергии, ошеломляющий прогресс электроники и вычислительной техники. Все это, вместе взятое, порождало в ту пору, особенно в молодежной среде, ощущение сжатия пространственных и временных границ – Вселенная становилась соразмерной человеку. Казалось, что до планет, а потом и до звезд рукой подать, что еще несколько яростных, дерзновенных усилий – и доступными станут глубины космоса. Одновременно будущее, которое еще недавно представало в ореоле фантастичности, приблизилось, стало видеться результатом сегодняшних трудов и свершений. В этой-то атмосфере, рядом с произведениями Ефремова, Казанцева, Гора и появились первые повести Стругацких: “Страна багровых туч”, “Путь на
Амальтею”, “Полдень, XXII век. Возвращение”, несущие на себе ясно различимые меты времени. Книги эти исполнены пафоса пионерства, преодоления, покорения. Их герои – Быков и Ермаков, Дауге и Юрковский – истинные рыцари космического первопроходчества, отважные, целеустремленные, готовые на жертвы. Как и подобает рыцарям, они закованы в доспехи – доспехи своих добродетелей, которые делают их похожими друг на друга, несмотря на добросовестные попытки авторов их индивидуализировать. Лишь иногда мелькнет из-под забрала своеобразное выражение лица – и тут же скроется. Общность цели, необходимость ради ее достижения складывать силы вдоль одной оси неизбежно оттесняют на второй план психологические различия, делают их малосущественными. В этих ранних повестях все ясно: цели, пути к ним, личности героев, трудности, которые их ожидают. Трудности эти многочисленны и серьезны – в
“бесхитростны”. Для их преодоления требуются только знания и отвага, быстрота реакции в готовность к самопожертвованию. О благословенные, романтические времена! Но проходит всего несколько лет – и тональность произведений
Стругацких начинает меняться. На смену ликованию по поводу победного шествия научно-технического прогресса приходят интонации раздумчивые, вопросительные. Усложняется предмет художественного исследования. В
“Стажерах”, “Попытке к бегству”, “Трудно быть богом” писатели выходят к теме превратностей исторического развития, драматической его диалектики.
Конфликты всех этих произведений имеют общую основу: столкновение представителей коммунистической цивилизации, духовно зрелой и высокогуманной, с социально-историческим злом, с реальностью, к которой неприложимы мерки и критерии гуманизма. В “Попытке…” они как будто не замахивались на многое. Еще раз сказали о средневековой сути фашизма и предупредили, что темная страсть к насилию живуча, что ее с наскока не преодолеть – должны пройти века и века, прежде чем восторжествуют разум и человечность. Не замахнулись – не намекнули, что сталинизм ничем не лучше гитлеризма и его не одолеешь разом
– оттепелью или решением партийного съезда. Не посмели? Думается, просто двигались в своей последовательности, как вело сердце. Фашизм они ненавидели с детства, а сталинизм только учились ненавидеть. Они писали о старой боли, о том, что еще ныло, как старые переломы. а) “Трудно быть богом”, О сталинизме они написали в “Трудно быть богом”. Тот же формальный прием, что и в “Попытке к бегству”: люди из счастливого коммунистического будущего, делегаты чистой и радостной Земли, оказываются в грязном и кровавом средневековье. Но здесь под личиной средневекового королевства на сцену выведена сталинская империя. Главному пыточных дел мастеру, “министру охраны короны”, дано многозначительное имя: Рэба; в оригинале его звали
Рэбия, но редакторы попросили сделать намек не столь явным. Более того,
Стругацкие устроили свою империю гибридной, сшитой из реалий средневековых и объединенных, сталинско-гитлеровских, реалий нашего времени. Получился немыслимый тройной ход, обнажились кровное родство двух тоталитарных режимов XX века и их чудовищная средневековая сущность. Однако не только из-за этого роман произвел впечатление взрыва – да и сейчас поражает всех, кто читает его впервые. Это первоклассная приключенческая вещь, написанная сочно, весело, изобретательно.
Средневековый антураж, все эти бои на мечах, ботфорты и кружевные манжеты послужили волшебной палочкой, магически действующей на аудиторию и заставляющей безотрывно читать философский роман, многослойный и не слишком – то легкий для восприятия. Действие происходит в отдаленном будущем на одной из обитаемых планет, уровень развития цивилизации, которой соответствует земному средневековью.
За этой цивилизацией наблюдают посланцы с Земли – сотрудники Института экспериментальной истории. Их деятельность на планете ограничена рамками поставленной проблемы – Проблемы Бескровного Воздействия. А тем временем в городе Арканаре и Арканарском королевстве происходят страшные вещи: серые штурмовики ловят и забивают насмерть любого, кто так или иначе выделяется из серой массы; человек умный, образованный, наконец, просто грамотный может в любой момент погибнуть от рук вечно пьяных, тупых и злобных солдат в серых одеждах. Двор короля Арканарского, еще недавно бывший одним из самых просвещенных в Империи, теперь опустел. Новый министр охраны короля дон Рэба (недавно вынырнувший из канцелярий министерства неприметный чиновник, ныне – влиятельнейший человек в королевстве) произвел в мире арканарской культуры чудовищные опустошения: кто по обвинению в шпионаже был заточен в тюрьму, называемую Веселой башней, а затем, признавшись во всех злодеяниях, повешен на площади; кто, сломленный морально, продолжает жить при дворе, пописывая стишки, прославляющие короля. Некоторые были спасены от верной смерти и переправлены за пределы Арканара разведчиком с
Земли Антоном, живущим в Арканаре под именем благородного дона Руматы
Эсторского, находящегося на службе в королевской охране. В маленькой лесной избушке, прозванной в народе Пьяной берлогой, встречаются Румата и дон Кондор, Генеральный судья и Хранитель больших печатей торговой республики Соан и землянин Александр Васильевич, кото-рый гораздо старше Антона, кроме того, он живет на планете уже много лет и лучше ориентируется в здешней обстановке, Антон взволнованно объясняет
Александру Васильевичу, что положение в Арканаре выходит за пределы базисной теории, разработанной сотрудниками Института, – возник какой-то новый, систематически действующий фактор; у Антона нет никаких конструктивных предложений, но ему просто страшно: здесь речь уже идет не о теории, в Арканаре типично фашистская практика, когда звери ежеминутно убивают людей. Кроме того, Румата обеспокоен исчезновением после перехода ируканской границы доктора Будаха, которого Румата собирался переправить за пределы Империи; Румата опасается, что его схватили серые солдаты. Дону
Кондору о судьбе доктора Будаха тоже ничего неизвестно. Что же касается общего положения дел в Арканаре, то дон Кондор советует Румате быть терпеливым и выжидать, ничего не предпринимая, помнить, что они просто наблюдатели. Вернувшись домой, Румата находит дожидающуюся его Киру – девушку, которую он любит. Отец Киры – помощник писца в суде, брат – сержант у штурмовиков. Кира боится возвращаться домой: отец приносит из Веселой башни для переписки бумаги, забрызганные кровью, а брат приходит домой пьяный, грозится вырезать всех книгочеев до двенадцатого колена. Румата объявляет слугам, что Кира будет жить в его доме в качестве домоправительницы. Румата является в опочивальню короля и, воспользовавшись древней привилегией рода Румат – собственноручно обувать правую ногу коронованных особ Империи, объявляет королю, что высокоученый доктор Будах, которого он,
Румата, выписал из Ирукана специально для лечения больного подагрой короля, схвачен, очевидно, серыми солдатами дона Рэбы. К изумлению Руматы, дон Рэба явно доволен его словами и обещает представить Будаха королю сегодня же. За обедом сгорбленный пожилой человек, которого озадаченный Румата никогда бы не принял за известного ему только по его сочинениям доктора Будаха, предлагает королю выпить лекарство, тут же им приготовленное. Король лекарство выпивает, приказав Будаху предварительно самому отпить из кубка. В эту ночь в городе неспокойно, все как будто чего-то ждут. Оставив
Киру на попечение вооруженных слуг, дон Румата отправляется на ночное дежурство в опочивальню принца. Среди ночи в караульное помещение врывается полуодетый, сизый от ужаса человек, в котором дон Румата узнает министра двора, с криком: “Будах отравил короля! В городе бунт! Спасайте принца!” Но поздно – человек пятнадцать штурмовиков вваливаются в комнату, Румата пытается выпрыгнуть в окно, однако, сраженный ударом копья, не пробившего, тем не менее, металлопластовую рубашку, падает, штурмовикам удается накинуть на него сеть, его бьют сапогами, волокут мимо двери принца, Румата видит ворох окровавленных простыней на кровати и теряет сознание. Через некоторое время Румата приходит в себя, его отводят в покои дона
Рэбы, и тут Румата узнает, что человек, отравивший короля, вовсе не Будах: настоящий Будах находится в Веселой башне, а лже-Будах, попробовавший королевского лекарства, на глазах у Руматы умирает с криком: “Обманули! Это же был яд! За что?” Тут Румата понимает, почему утром Рэба так обрадовался его словам: лучшего повода подсунуть королю лже-Будаха и придумать было невозможно, а из рук своего первого министра король никогда бы не принял никакой пищи. ДонРэба, совершивший государственный переворот, сообщает
Румате, что он является епископом и магистром Святого ордена, пришедшего к власти этой ночью. Рэба, совершивший государственный переворот, сообщает
Румате, что он является епископом и магистром Святого ордена, пришедшего к власти этой ночью. Рэба пытается выяснить у Руматы, за которым он неустанно наблюдает уже несколько лет, кто же он такой – сын дьявола или Бога или человек из могущественной заморской страны. Но Румата настаивает на том, что он – “простой благородный дон”. Дон Рэба ему не верит и сам признается, что он его боится. Вернувшись домой, Румата успокаивает перепуганную ночными событиями
Киру и обещает увезти ее отсюда далеко-далеко. Вдруг раздается стук в дверь
– это явились штурмовики. Румата хватается за меч, однако подошедшая к окну
Кира падает, смертельно раненная стрелами, выпущенными из арбалета. Обезумевший Румата, понимая, что штурмовики явились по приказу Рэбы, мечом прокладывает себе дорогу во дворец, пренебрегая теорией “бескровного воздействия”. Патрульный дирижабль сбрасывает на город шашки с усыпляющим газом, коллеги-разведчики подбирают Румату-Антона и отправляют на Землю. Герой романа “Трудно быть богом” Антон-Румата – один из наблюдателей
Земли на планете, переживающей период господства мракобесия в изуверства.
Он всем своим существом жаждет поддержать, спасти от гибели робкие пока и уязвимые ростки духовности, стремления к социальной справедливости, к интеллектуальной независимости. Но вот вопрос: допустимо ли глубокое вмешательство извне в сложившуюся ситуацию, в естественный ход событий – пусть сердцу и уму Антона он представляется совершенно противоестественным?
Не должен ли каждый народ сам и до конца выстрадать свою историю, пройти по всем ее кругам, не полагаясь на помощь “богов”, чтобы обрести органичную форму самоосуществления? В центре конфликта – один из кардинальных вопросов существования современного человечества, в год публикации не представлявшийся таким острым и актуальным; вопрос о возможности и нравственной приемлемости какого бы то ни было ускорения естественного исторического процесса.
Трагизм индивидуального выбора подчеркивается душевными терзаниями гл. героя – сотрудника Института экспериментальной истории Антона-Руматы, разведчика, посланного с заданием не вмешиваться, а только наблюдать, на планету, где правит бал средневековое варварство, отдельными чертами напоминающее и фашизм, и религиозную деспотию Инквизиции, и, насколько оказалось возможным показать в середине 1960-х гг., сталинский тоталитаризм. Несовпадение благородных утопических идеалов с исторической реальностью, в более широком контексте – неизбежный крах любых социальных доктрин, направленных на “улучшение” человечества, – с художественной силой показанное в повести, знаменовало собой ступень внутренней эволюции авторов. Такими вот любопытными и вовсе не лишенными социальной актуальности вопросами задаются Стругацкие в своем романе. Ведь попытки перескакивания через этапы естественного развития общества знакомы нам не только из литературы. В 1965 году Стругацкие опубликовали повесть “Понедельник начинается в субботу”, непринужденно соединяющую фольклорную традицию с ультрасовременными реалиями века НТР. И в этой, на первый взгляд абсолютно несерьезной “сказке для младших научных сотрудников”, возникают мотивы важные и характерные. Научно-Исследовательский Институт Чародейства и
Волшебства – НИИЧАВО – выступает в повести символом современного научного учреждения, а его сотрудники – маги – явно представительствуют от лица молодой интеллигенции, столь активно и победительно входившей в жизнь на рубеже 60-х годов. Интеллигенция эта несла с собой дух абсолютной преданности делу, непочтительности к любым авторитетам, кроме авторитета точной научной истины, дух бескорыстия, независимости, оптимизма. Немало наивного, не выдержавшего испытания временем было в упованиях и декларациях этого поколения. Но можно ли отрицать его искренность, убежденность, нравственный максимализм? В повести Стругацких этот социально-психологический феномен обрел выразительность и законченность художественного образа, обрел яркий
“имидж”. Молодые герои “Понедельника” влюблены в свою работу, исповедуя несколько даже ригористический культ дела, а главное, убеждены, что в их пробирках и колбах, у их осциллографов творится субстанция человеческого счастья. Это не мешает им быть раскованными, остроумными, жизнерадостными.
В повести играет озорной и победоносный дух молодости. И тут же, рядом с этими веселыми подвижниками науки, возникает фигура профессора Выбегалло, демагога и невежды. Выбегалло, изъясняющийся на смеси французского с нижегородским, занят построением действующей модели
“идеальной” человеческой особи – потребителя, все культурные запросы которого должны вырастать на базисе безотказно удовлетворяемых материальных потребностей. Там же, в коридорах в кабинетах НИИЧАВО, мелькают, пока еще эпизодически, разного рода администраторы и канцеляристы, всячески досаждающие ученым-магам, вставляющие им палки в колеса. Вслед за этой повестью Стругацкие создают подряд несколько произведений, в которых острополемически трактуются насущные вопросы тогдашней общественной жизни. Здесь возникает калейдоскоп гротескных ситуации и хоровод сатирических историй. В “Сказке о тройке” знакомые нам по “Понедельнику” Саша Привалов и
Эдик Амперян оказываются лицом к лицу с разбушевавшейся стихией демагогического бюрократизма, грозящего поглотить все живое вокруг. В фантастическом городе Тьмускорпионь заседает Комиссия по Рационализации и
Утилизация Необъясненных Явлений. Глава этой комиссии – так и хочется назвать его Главначпупсом – Лавр Федотович Вунюков и его присные
Хлебовводов и Фарфуркис воплощают стиль сугубо формального управления, бездушного и безмысленного, лишенного всякой живой связи с управляемыми объектами, всякого понимания их сути. Стругацкие точно фиксируют здесь черты типажа ответственного работника – порождения только что отошедшей тогда эпохи: и подкрепление любой своей нелепости ссылками на авторитет народа, от имени которого только и глаголет данный администратор; и объявление всего лежащего за рамками его представлений вредным и ненужным; и отождествление интересов общества со своими собственными. Скрипит и громыхает в повести действующая на принципе дурного автоматизма, заправленная одними лишь начетническими цитатами и лозунгами бюрократическая машина. В сходной манере жесткой социальной сатиры, доходящей до гротеска, выполнена повесть “Улитка на склоне”. Перед нами жутковатый в своей бессмысленно-кипучей активности мир некоего Института, сотрудники которого заняты изучением загадочного и непостижимого Леса. Точный предмет исследования, равно как в его цель, никому не ясны, что порождает всеобщую путаницу и неразбериху, стыдливо прикрываемые видимостью строгой, чуть ли не казарменной дисциплины. Во всех этих произведениях главная мишень писателей – архаичный, дорого обходящийся обществу стиль управления, некомпетентный и недемократичный по своей сути. А вот в повести “Второе нашествие марсиан”
Стругацкие обращаются к исследованию типа сознания, во многом порождаемого подобными деформациями общественных структур и механизмов. Точно воссоздана здесь атмосфера захолустного городка, обитатели которого проводят дни в сплетнях в пересудах, в обсуждении реальных происшествий и фантастических слухов. “Антигерой” повести, отставной учитель гимназии Аполлон – человек не злой и даже не начисто безнравственный. Просто он убежден: в его судьбе все определяется не зависящими от него причинами. Аполлон служил правительству без вопросов и сомнений. Но вот ситуация изменилась, что-то произошло – идут слухи то ли о перевороте, то ли о высадке марсиан.
Стругацкие добиваются яркого комического эффекта, демонстрируя ту эластичность, подвижность, с которой обывательский здравый смысл приспосабливается к самым немыслимым обстоятельствам. Мысль о необходимости подчиняться пришельцам, которых, к тому же, никто еще и в глаза не видел, без помех овладевает сознанием жителей городка, привыкших к нерассуждающему повиновению. Тем более что в повседневном их существовании почти ничего не изменилось, а уровень жизни горожан даже повысился. Что же касается таких материй, как человеческое достоинство, совесть, свобода, исторические и культурные ценности – то для Аполлона и ему подобных это роскошь, духовный десерт, который можно себе позволить во времена благополучные. Но если эти абстракции требуют от человека поступков, сопряженных хоть с минимальным риском – их следует незамедлительно отбросить. Этим нехитрым правилом и руководствуются Аполлон и его сограждане в сложившейся ситуации. Как видим, в середине и конце шестидесятых годов Стругацкие в своих произведениях поднимают вопросы, актуальные я для того времени, но особенно громко резонирующие сегодня – вопросы демократизации общественной жизни, раскрепощения творческой энергии народа. Они ведут борьбу с самыми различными проявлениями косности, социальной рутины. Они берут “социальный интеграл” конформизма, эгоизма, безответственности, они рассматривают эти качества “под знаком вечности” и обнажают их несовместимость с идеалами коммунизма, с родовыми интересами человечества. И не случайно противники всего живого, честного, мыслящего наносят в это время Стругацким несколько ощутимых ударов – не полемической шпагой, а дубиной. В 1969 году повесть “Второе нашествие марсиан” была подвергнута разносной критике сразу в двух периодических изданиях:
“Журналисте” и “Огоньке”. В фельетоне Ивана Краснобрыжего “Двуликая книга” и статье Ивана Дроздова “С самой пристрастной любовью” совпадают и набор обвинений, и методика их обоснования, и даже отдельные формулировки. Сейчас, разумеется, нет нужды давать развернутые ответы на подобные обвинения. Упоминаю я о них лишь в подтверждение своей мысли: работа братьев Стругацких имела в те годы в высшей степени актуальный смысл. Впрочем, тут пора остановиться. У читателя может сложиться впечатление, будто Стругацкие ограничивают свои задачи острыми фехтовальными выпадами, нацеленными в негативные явления нашей общественной жизни, лишь задрапированными – для пущей аллегоричности – в фантастические одеяния. Это, конечно, не так. Актуальность писатели всегда понимали гораздо более широко. Эпиграфом к повести “Хищные вещи века” служат слова
Сент-Экзюпери; “Есть лишь одна проблема – одна-единственная в мире – вернуть людям духовное содержание, духовные заботы…”. Слова эти точно выражают направленность и масштаб творческих усилий Стругацких. Однако легко сказать – вернуть духовное содержание. Здесь, увы, не помогают самые добрые намерения, самые возвышенные наставления и проповеди. Недаром горький вопрос о действенности литературы в последнее время все чаще звучит в дискуссиях и обсуждениях. Слишком смело было бы утверждать, что именно Стругацким лучше других удается справиться с духоподъемными задачами. А все же постоянный читательский интерес к их книгам говорит о небезуспешности усилий писателей. Какие же особые средства воздействия призвали они себе на помощь? Тут не обойтись без того, чтобы заглянуть в их творческую лабораторию. Ведь лаборатория “магов” – место интересное. Прежде всего, Стругацкие побуждают читателя удивиться, заинтересоваться, стряхнуть с себя инерцию восприятия – будь то восприятие литературы или самой жизни. И здесь им на помощь приходит фантастический
“хронотоп” – сочетание обстоятельств времени и места действия. Кабина космического корабля, экзотические инопланетные реалии, далекое будущее
Земли – все эти неотъемлемые принадлежности фантастического жанра сами по себе мобилизуют читательское воображение. Но и заслуга авторов тут несомненна. Они владеют даром особо выразительной передачи атмосферы необычного. И добиваются они этого отнюдь не “экстенсивным” путем, не механическим нагнетанием фантастического, что часто встречается в тривиальной литературе. Вспомним роман “Пикник на обочине”. Образ Зоны – предполагаемого места посещения Земли пришельцами из космоса – создается в первую очередь зримым описанием удивительных явлений; встречающихся там на каждом шагу. Но образ этот так сильно действует на наше воображение еще и потому, что располагается Зона по соседству с заштатным городком Хармонтом, бытовые приметы которого воссозданы в романс в добротной реалистической манере. Второй “камень”, лежащий в основании художественного мира Стругацких – это тайна. Мало кто из признанных мастеров детективного жанра может соперничать с ними в искусстве владения всеми рычагами тайны. Необъяснимое событие или ситуация, информационный “провал”, разрыв в цепи причин и следствий – непременные атрибуты почти каждого произведения писателей, начиная с середины шестидесятых. Стругацкие прекрасно сознают, сколь глубоко укоренена в наших душах потребность в таинственном, и щедро се удовлетворяют. Однако тайна для Стругацких – это и одна из существенных сторон нашего существования, одно из измерений нашего мира. В ней концентрируется не известное, непознанное, что разлито в окружающей жизни.
В зрелых произведениях писателей – таких, как “Пикник на обочине”. “За миллиард лет до конца света”, “Жук в муравейнике” – загадочная ситуация оказывается и этически значимой. Здесь важно не только раскрыть тайну, но и определить, какая линия поведения в условиях неопределенности является самой достойной, отвечающей критериям гуманистической морали. Рекорд по “удельному весу” таинственного принадлежит, наверное, “Жуку в муравейнике”. Тайна там многоконтурна, многослойна. Постепенно, снимая один покров загадочного за другим, приближаемся мы к пониманию истинного смысла драмы, разыгрывающейся на страницах повести. В центре этой драмы – личность и судьба Льва Абалкина. Сюжет ее движется таким образом, что в финале последнее кольцо тайны остается неразомкнутым, последний вопросительный знак остается сидеть занозой в читательском сознании, побуждая его снова и снова возвращаться к смысловым коллизиям повести. И еще одно. В основной текст повести вмонтированы отрывки отчета, написанного Абалкиным после участия в операции “Мертвый мир”. Приключения героя в полуразрушенном, почти обезлюдевшем городе на далекой планете дразнят читательское воображение многочисленными и остающимися без разрешения загадками. На память приходят слова Тынянова, писавшего, что пропуск глав, других фрагментов текста – “частый прием композиционной игры”, направленный на семантическое осложнение” и “усиление словесной динамики” повествования. Раз уж это слово прозвучало, поговорим об игре – еще одном существенном элементе поэтики Стругацких. Игра в их творчестве присутствует в самых различных формах и обличьях, па разных уровнях организации повествования. Прежде всего, игровое начало воплощено в самих героях, особенно молодых. Избыток сил, радость жизни, удовольствие от занятия любимым делом – все это отливается в абсолютную раскованность поведения, в постоянную готовность к шутке, каламбуру, веселому розыгрышу.
Трагичная по колориту повесть “Попытка к бегству” зачинается, к примеру, сценой беззаботного веселья, “Структуральнейший лингвист” Вадим перед путешествием на Пандору прямо-таки ходит на голове, дурачится и распевает песенки собственного сочинения. одит на голове, дурачится и распевает песенки собственного сочинения. Этот же дух раскованности, веселой, изобретательности присущ и повествовательной манере Стругацких. Явно игрового свойства часто используемое писателями соединение элементов, взятых из разных культурно – исторических пластов, разных смысловых и стилевых рядов. В “Улитке на склоне” сознанию человека двадцатого века, ученого противостоит тщательно выстроенная фантасмагорическая реальность Леса, где все зыбко, переменчиво, алогично, как во сне (тут невольно возникают ассоциации с причудливыми видениями Кафки). По принципу коллажа организуется образная система повестей
“Понедельник начинается в субботу” и “Сказка о тройке”. Здесь сказочные и мифологические мотивы, фантастические явления сталкиваются с терминами и понятиями эпохи НТР, с деталями повседневного быта, иногда реалистическими, иногда – сатирически заостренными. Любят писатели, и подразнить пуристов, радетелей чистоты и иерархического разделения жанров. Отсюда – маскарады, переодевания, перекройка устойчивых жанровых схем и стереотипов. В романе “Трудно быть богом” костюмы, реквизит, весь фон действия взят напрокат из рыцарских и мушкетерских романов. “Обитаемый остров”, роман воспитания, наполненный к тому же интересными и острыми размышлениями о методах социального действия, обряжен в одежды авантюрного, “шпионского” повествования, наполнен погонями, схватками резкими переменами декораций и так далее. А сколько в произведениях Стругацких внутрилитературной игры – изящной и озорной!
Писатели не скрывают своего пристрастия к хорошей литературе и не упускают случая вкрапить в свой текст “чужое слово”, строки и фразы любимых авторов.
Открытые и скрытые цитаты, реминисценции, лукавые отсылки к источникам обогащают повествовательную ткань новыми смысловыми “капиллярами”, активизируют литературную память читателей. Одна из последних публикаций Стругацких, повесть “Хромая судьба”, вся построена на обнажении приема, на демонстрации “технологии”. С главным се героем, писателем Феликсом Александровичем Сорокиным, происходит ряд необычных происшествий, каждое из которых могло бы быть развернуто в отдельный фантастический или авантюрно-приключенческий сюжет. Однако дразнящие эти возможности остаются в повести нереализованными. Сама же она поело вереницы забавно-язвительных эпизодов, живописующих отношения в писательской среде и порядки в Клубе литераторов, переключается в плоскость серьезных размышлении о природе и психологии творчества, о критериях оценок, о мотивах, движущих писателем в его работе. И тень Михаила
Афанасьевича Булгакова, возникающая на страницах повести, придает этим размышлениям особую остроту и многозначность. Что ж, все это очень хорошо, воскликнет иной читатель, но причем же здесь духовные интересы и ценности? Ведь любое заурядное чтиво фантастического или детективного содержания тоже приправляется солью необычных обстоятельств и перцем таинственности, тоже втягивает читающего в игру по тем или иным правилам, Активность художественного мира Стругацких, его “агрессивность” по отношению к читательскому сознанию подчинены ясной цели – раскрепостить энергию восприятия этого сознания, освободить его от тянущих вниз вериг эмпиричности, от праздной созерцательности. Но и этим дело не ограничивается. В художественном строе прозы Стругацких выражается авторская концепция бытия, к которой писатели стремятся нас приобщить. Под цветистыми покровами фантастической условности здесь явственно ощутима упругая материя жизни, исполненной драматизма, внутренней напряженности.
Жизнь эта волнует и влечет своей загадочностью, незавершенностью, она бросает человеку свои извечный вызов, требуя от него напряжения всех его сущностных сил в поисках достойного ответа. Стругацкие словно говорят нам: да, жизнь сложна, Вселенная безмерна, природа не расположена к человеку, путь социально-исторического развития изобилует мучительными противоречиями, благополучный итог не предрешен. Но только осязая неподатливость субстанции бытия, преодолевая ее сопротивление, мы обретаем смысл существования, утверждаем свое человеческое достоинство. Стругацкие заражают нас своим неутолимым интересом к многодонности жизни, к ее непредсказуемости, к безмерности, отразившейся в зрачке человеческого глаза. Их герои – истинные герои – живут жизнью, полной борьбы, телесных и нравственных усилий, они испытывают радость деяния, боль утрат, стыд за ошибки, они остро ощущают – и заставляют ощутить нас – реальность и необходимость своего присутствия в мире. Альтернатива этому – тягостное, рутинное избывание жизни или дробление ее на осколки отдельных актов, не связанных воедино, не оправданных высокой целью. Подобный модус бытия присущ “человеку невоспитанному”, как его именуют Стругацкие, носителю социальной безответственности, конформизма, духовной лености. В повести “Хищные вещи века” человек созидающий и “человек невоспитанный” вызваны на очную ставку. Здесь писатели создали выразительный и отталкивающий образ общества, отказавшегося от дерзаний и поисков, от борений, пожертвовавшего всем этим ради благополучия и комфорта, ради возможности мало работать и много, со вкусом отдыхать. Это – воплотившаяся мечта обывателя, торжество психологии потребительства. И что же? Жители города, где происходит действие повести, отравлены жестокой скукой, испытывают “несчастье без желаний”. Неистребимое – несмотря ни на что – томление человеческого духа начинает отливаться в уродливые формы: оргии, акты вандализма, бессмысленную игру со смертью. Герой повести Иван Жилин, посланный в город Мировым Советом с заданием разобраться в этой таинственной напасти, ограничен сюжетными условиями в обнаружении созидательных возможностей своей натуры. Однако весь склад его личности, способ размышлять и действовать находятся в ярком контрасте с жалким прозябанием “аборигенов”. В Жилине сочетается сложная работа мысли, богатая рефлексия – и устремленность этой духовной энергии вовне, за пределы личности, в окружающий мир. б) “Пикник на обочине”. Под другим углом зрения рассматривается отношение “человек – мир” в романе “Пикник на обочине”. Здесь с беспощадной социально-психологической достоверностью представлена жизненная история сталкера Рэда Шухарта, пробавляющегося выносом, всяких диковинных предметов из Зоны. Смысловое напряжение в романе создается контрастом между грандиозностью самого факта посещения Земли инопланетянами и возникающей вокруг него игрой мелких страстишек, собственнических инстинктов, жаждой “не упустить своего”. И мы видим, как симпатичного и бесстрашного парня Рэда постепенно затягивает чертово колесо частного интереса, как оно выдавливает из его натуры человечность. Опять Посещение! Опять Пришельцы! Еще одна вариация одного из самых излюбленных (что в расшифровке означает – одного из самых надоевших) сюжетов современной фантастики. Но странное дело: хотя факт посещения Земли некими гостями из космоса и служит отправим пунктом сюжета новой фантастической повести братьев
Стругацких, ощущения того, что все где-то уже читано, не возникает. Может быть, потому именно и не возникает, что Посещение – всего лишь отправной пункт, а не содержание книги. Так зачем же на этот раз пожаловали на нашу грешную планету пришельцы, которые, впрочем, перед читателями и вообще перед людьми не появляются, оставив о себе лишь материальные следы на местах своего приземления? (Эти места стали называться Зонами Посещения; около одной из таких Зон, в несуществующем городе Хармонте и происходит действие “Пикника на обочине”.) В повести создана некая модель “Западного” общества, которое столкнулось с чрезвычайными обстоятельствами и в меру своих сил а также в соответствии со своей моралью и философией приспосабливается к ним. Модель достаточно замкнута; о мире, который окружает выдуманную и невыдуманную страну, мы почти не узнаем. Приглядимся внимательнее к главному персонажу повести. Рэд Шухарт,
Рыжий Шухарт, человек без определенных занятий и определенной профессии, выражаясь юридическим языком, хотя у него есть и определенные занятия и определенная профессия. Рэд Шухарт – сталкер. “Так у нас в Хармонте называют отчаянных парней, которые на свой страх и риск проникают в Зону и тащат оттуда все, что им удается найти. Это настоящая новая профессия”,- объясняет корреспондент Хармонтского радио. Дело в том, что в Зоне понакидано много технических диковин; до поры до времени их не в состоянии прибрать к рукам наука, преждевсего потому, что проникновение в Зону грозит смертельным исходом, к тому же власти, правда, безуспешно, пытаются ее охранять, И еще одно может ждать самозваных исследователей межзвездных цивилизаций – дети у сталкеров рождаются не такими, как у остальных людей, Видимо, их тела подвергаются какому-то необнаруженному воздействию. Понятно, что риск столь высокого сорта должен и оплачиваться очень высоко. Если угодно, фразу можно построить наоборот: когда в “свободном” мире есть возможность на чем-то хорошо подзаработать, то нет такого безумия, такого риска, такого преступления, на которые не нашлось бы добровольцев. Но кто оплачивает эти дорогие игрушки, кто провоцирует отчаянных парней вроде Рыжего Шухарта? Понятно, кто. Те самые, которых не устраивает международный контроль над Зонами. Их мало волнует то, что выкраденная сталкерами вещь может бесследно пропасть для человечества, для науки, им нет дела до того, что иной неземной предмет может обернуться нежданными бедствиями для людей. Скупая краденое, они пытаются приспособить технику пришельцев для своих недобрых целей. Шухарт прекрасно понимает, на кого он работает. “Шухарт – обращается он к самому себе.- Что же ты зараза, делаешь? Падаль ты, они же этой штукой всех нас передушат…” Мы испытываем симпатии к этому парню, но это горькие симпатии. Ведь из
Шухарта мог получиться толк-он не только смел и умен, он добр, в нем живет чувство справедливости, на него можно положиться. Он вытаскивает из Зоны напарника с переломанными ногами, хотя ничуть не сомневается: не повези ему, этот самый напарник бросил бы его без размышлений. Он очень любит свою жену и дочь. Он не жаден, и, как сам говорит, деньги ему нужны лишь для того, чтобы не думать о них. Словом, в Рэде много хорошего, и вовсе не врожденной порочностью объясняется тот путь, по которому идет он к своему последнему, жестокому преступлению. Мы не можем не симпатизировать Шухарту еще и потому, что а нем постоянно горит ненависть к тем преуспевающим типам, среди которых он живет. На это общество он не желает трудиться, в этой компании он не хочет жить честно. И так уж несчастливо сложилась судьба Шухарта, что не спасла его даже встреча с единственным человеком, который был в состояние повернуть его жизнь. Человеком этим был молодой русский физик Кирилл Панов, работавший в международном институте по изучению следов посещения, один из тех энтузиастов и героев науки, которыми может гордиться человечество, Рэд чувствует, понимает, что Кирилл совсем из другого мира, что только такие, как он, знают, зачем живут на земле и зачем, смертельно рискуя, лезут в эту самую Зону. Но слишком рано ушел из жизни Кирилл, погубленный Зоной, и не выдержала нестойкая душа Шухарта испытания этой смертью. Он еще больше озлился на мир и на себя, потому что он был отчасти виноват в гибели
Кирилла. Понадобилась смерть еще одного очень хорошего человека, смерть, в которой Шухарт уже был виноват полностью, чтобы он наконец-то заглянул себе в душу, ужаснулся и отрекся от самого себя, вернее, от той мерзости, которая столько лет накапливалась в нем. Но прежде чем перейти к последней главе, самой важной в повести, надо еще раз взглянуть на Зону, вокруг которой вертится хармонтский хоровод. Что это такое – служебная научно-техническая придумка или, может быть, образ
Зоны несет более серьезную нагрузку? Ясно, что без положительного ответа не стоило и задавать этот вопрос. О большинстве из небрежно брошенных остатков космического пикника, земная наука не только не имела представления: ученые не в состоянии понять их устройство, даже положив на лабораторный стол. Сталкеры дали всем этим концентратам гравитации, коллоидным газам, магнитным ловушкам образные прозвища, в которых отразился их суеверный, почти языческий страх перед непознаваемым – “чертова плешь”, “ведьмин студень”, “гремучая салфетка”…
На первый взгляд и вправду Зона представляется чем-то жутким, загадочным и активно враждебным человеку. На самом деле она, Зона, никакая – ни хорошая, ни плохая. Как ядерная реакция – она тоже сама по себе никакая, И слепящий луч лазера – никакой. И вот что самое важное. Известно, что кое-кто из зарубежных идеологов научно-технической революции возлагает на нее слишком большие надежды.
Стоит, мол, только обуздать дешевую термоядерную энергию, стоит передать все управление в “руки” неошибающимся компьютерам, стоит повсеместно внедрить “зеленую революцию” на полях – и это автоматически сделает жизнь человечества легкой и счастливой. И вот перед людьми “подарки” пришельцев, являющие собой такую степень научно-технического прогресса, которая никому из земных ученых и не снилась. И дело здесь не только в отдельных чудесах, как говорит один из героев повести, всего важнее – сам факт Посещения, он имеет кардинальное мировоззренческое значение. И что же, сделало ли все это людей, хотя бы того же Редрика Шухарта, хоть капельку счастливее? Да нет, все осталось по-прежнему-те же волчьи отношения, злобная грызня за долю а добыча, торжество сильных и затирание слабых. И тут, пожалуй, можно реабилитировать земную науку: не она оказалась не готовой к встрече с более высоким разумом, к решительному рывку прогресса; хармонтское общество оказалось не готовым. С каждым витком сюжетной спирали Стругацкие делают образ Зоны все обобщенней, она приобретает почти мифологические очертания. Как крайнее выражение надежд, разочарований, радостей, печалей, откровений мечтаний о лучшей жизни в легендах сталкеров возникает Золотой Шар, который якобы исполняет любые желания. Но чтобы высказать ему свою просьбу, надо преодолеть, помимо множества жутких препятствий, еще и “мясорубку”, которая
– совсем как в древней сказке – требует принести в жертву одного человека, чтобы мог пройти второй. И вот Рэдрик Шухарт идет в свой последний маршрут по Зоне. Зачем он идет, что хочет выпросить этот матерый, во всем разуверившийся сталкер у новоявленного космического божка? На этот раз-не за наживой. Цель его и возвышенна и эгоистична одновременно-спасти дочь. И ради этого он берет с собой романтически настроенного юношу, который, конечно, ни о чем не подозревает. Шухарт лично ничего не имеет против мальчика, напротив, по дороге он начинает испытывать все больше дружеских чувств к своему попутчику, но он затаптывает в себя человеческие побуждения, он заранее положил на одну чашу весов судьбу своей дочери, а на другую – жизнь Артура.
И выбрал. К тому же он не сомневается, что и Артур идет к Золотому Шару, чтобы попросить у того что-нибудь столь же личное, скорее всего даже куда более эгоистичное. Но, делая свой последний роковой шаг, молодой человек успевает выкрикнуть свое сокровенное желание, ради которого он и пошел на смерть: “Счастья для всех!. ой шаг, молодой человек успевает выкрикнуть свое сокровенное желание, ради которого он и пошел на смерть: “Счастья для всех! Даром! Сколько угодно счастья! ” Эти же слова, став лицом к лицу с Золотым Шаром и как бы выполняя последнюю волю погибшего, произнесет потрясенный, сломленный и слишком поздно возрожденный Рэдрик Шухарт, профессиональный сталкер, 31 года от роду, забывший на тот момент и о дочери и о себе. Но даже в этом своем прозрении, в этом последнем порыве Шухарт остается сыном того общества, которое эго сформировало. И погибший мальчик тоже. Их долго приучали к вере в различных идолов, и разве в своей молитве не напоминают они первобытных охотников, которые просят у каменного истукана удачной охоты для всего племени? Может быть, в личном плане для данного охотника это серьезная победа над эгоистическими стремлениями захватить все одному себе, но почему, собственно, люди должны выпрашивать себе счастье у добреньких дядей из космоса? Так, мне кажется, надо трактовать неожиданную и драматическую финальную сцену, но, может быть, читателям было бы легче разобраться в задуманном, если бы авторы каким-то образом высказали бы и свою оценку происходящего… В “Пикнике” Стругацкие достигли уровня лучших страниц своей прозы.
Правда не кажутся такой уж находкой противные ожившие мертвецы, а главное – некоторые особенности речи героев, В сущности, авторы “Пикника на обочине” находились в сложном положении переводчика, который должен донести до русского читателя особенности жаргонной речи каких-нибудь иностранных гангстеров, найти тот оптимальный вариант, при котором этот словарный состав будет и понятен русскому читателю и в то же время не потеряет своей национальной и социальной принадлежности. Стругацкие, понятно, ничего переводят, на образ они создают вполне определенный: страна в которой живет Шухарт, условна, но и в этой условности тоже есть своя определенность. И вдруг герой “Пикника” начинает выражаться языком “наших” стиляг их “блатных”, что, конечно, нарушает цельность этого сложного поучительного характера. Стругацкие умеют придать отвлеченным и абстрактным на первый взгляд категориям – будущее человечества, судьбы цивилизации, нравственная самостоятельность личности – живую плоть, претворить их в жизненную практику своих героев. А средством “концептуализации” сюжетного материала в зрелой прозе писателей все чаще становится ситуация выбора. Разумеется, выбор всегда присутствовал в их произведениях, но поначалу – лишь на вспомогательном “обиходном” уровне. Поворотной в этом смысле стала повесть
“Улитка на склоне” (та ее часть, что была опубликована в сборнике фантастики “Эллинский секрет” в 1966 году), где ситуация выбора обретает психологическую осязаемость и определяет смысловую перспективу повествования. Итак, Кандид, сотрудник биостанции, которая извне наблюдает за таинственным Лесом, в результате аварии оказался в самом Лесу, среди его обитателей. Странный мир открывается его взгляду: здесь растительные и животные формы обладают повышенной биологической активностью, а вот люди вялы, апатичны и, очевидно, находятся на грани вымирания. Лес все теснее сжимает свои кольца вокруг их убогих деревень. Проблему продолжения человеческого рода ее представительницы решили с помощью партеногенеза – встречающегося в природе способа однополового размножения. Эти женщины – Хозяйки Леса – научились повелевать разными биологическими формами, поставили себе на службу животных и насекомых, травы и деревья. Но одной из целей их рациональной и динамичной цивилизации стало устранение с пути прогресса “неперспективных” с эволюционной точки зрения видов, исправление “ошибок природы”. К этим ошибкам они относят и мужскую часть населения Леса. Поэтому они и ведут исподволь наступление на деревни… Казалось бы, Кандиду легче найти общий язык с Хозяйками Леса, склад мышления которых гораздо ближе к его собственному, чем примитивные психические механизмы жителей приютившей его деревни. К тому же контакт с ними даст надежду на возвращение к своим. Но Кандид почти без колебаний выбирает путь борьбы на стороне “соплеменников”, почти наверняка обреченных. И не только из благодарности к ним за свое спасение. Кандид решает: ему не по пути с природной закономерностью, даже с прогрессом, если их приходится оплачивать ценою гибели разумных существ, пусть слабых и плохо приспособленных. Цивилизация Хозяек Леса, может быть, изначально лишена гуманистических оснований, которые здесь “не действительны”. Но он – то, Кандид – человек, и должен делать свой выбор, исходя из системы человеческих ценностей и норм. В “Улитке на склоне” начинаются – если не хронологически, то по существу – Стругацкие семидесятых. В их голосе заметно поубавилось мажорных нот, взгляд на мир стал трезвее и жестче. Действительность оказалась не слишком восприимчивой к императивам разума и нравственности, обнаружила свою “непрозрачность”, инерционность. Социальное зло демонстрировало поразительную живучесть и способность к мимикрии.



1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...


Творчество братьев Стругацких