Характеристика образа Владимир Ленский

ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН
(Роман в стихах, 1823-1831; публ. главами)
Владимир Ленский – любовный соперник Онегина. В романе о любви не обойтись без мотива ревности, хотя бы напрасной. Но появление Ленского на страницах романа (он приезжает в деревню почти одновременно со своим новым соседом Онегиным; сходится с ним; вводит в дом Лариных; знакомит с Татьяной и ее сестрой Ольгой – своей невестой; после того как раздраженный Онегин, чтобы досадить другу, начинает притворно ухаживать за Ольгой – причем за две недели до ее свадьбы с Л., – тот вызывает

Евгения на дуэль; Онегин убивает Л.) объясняется не этим. Главное предназначение Л. в другом. Он оттеняет чрезмерную трезвость Онегина чрезмерной же возвышенностью, “неотмирностью”. И в этом если не равновелик, то хотя бы сомасштабен главному герою. (Эта сомасштабность подчеркнута даже одинаковым “построением” литературных имен: фамилии и Онегина, и Ленского – гидронимы. “Реальный” дворянин не мог иметь такого родового прозвания, ибо крупная река не могла полностью входить в пределы его вотчины; так что при всей своей “русскости”, при всем своем жизнеподобии “прозвания” героев подчеркнуто-условны.
По такой модели часто строились фамилии водевильных персонажей; ср. также Ленского – второстепенного героя романа М. Н. Загоскина “Рослав-лев”.) В противном случае естественная поэтичность, органичная здравость Татьяны Лариной утратила бы статус “золотой середины” – и все смысловые пропорции романа распались бы.
Онегин прибывает в дядину деревню из Петербурга, где его настигло разочарование в жизни; Л. приезжает в свое Красного-рье (ср. Тригорское) “из Германии туманной”, где он стал поклонником Канта и поэтом. Ему “без малого осьмнадцать лет”; он богат, хорош собою; речь его всегда восторженна, дух пылок и довольно странен. Все это не просто набор деталей, биографических подробностей; поведение Л., его речь, его облик (кудри черные до плеч) указывают на свободомыслие. Но не на свободомыслие английского аристократического образца, которому (как поначалу кажется) следует денди Онегин, – а вольномыслие интеллектуального, “геттингенского” типа, как сама душа Л. (Геттингенский университет был одним из главных рассадников европейского вольномыслия, философского и экономического; тут еще одна скрытая параллель с Онегиным, увлеченным новейшей политической экономией английской школы А. Смита. Здесь учились многие русские либералы 1810- 1820-х гг.; в том числе повлиявший на юного Пушкина экономист Н. И. Тургенев, лицейские профессора А. И. Галич, А. П. Куницын.) Новомодным романтизмом в “немецком” духе навеяна и поэзия Л.; он поет “нечто и туманну даль”, пишет “темно и вяло”. При этом стилистика его прощальной элегии “Куда, куда вы удалились, Весны моей златыя дни…” скорее ориентируется на общие места французской лирики 1810-х гг. А сам молодой поэт, несмотря на модные привычки, внешность и заемные вкусы, “сердцем милый был невежда”.
То есть втайне от себя и окружающих он в душе остается провинциальным русским помещиком. Милым, простым, не слишком утонченным и не чрезмерно глубоким. Если Онегин назван в романе пародией, если сказано об онегинских масках, скрывающих его истинный облик, то в полной мере это относится и к Л. С той разницей, что его маска (во всем противоположная онегинской, но тоже не совпадающая с лицом) скрывает отнюдь не душевную пустоту, но скорее сердечную простоту. И чем сложнее маска, тем проще кажется отзывчивая душа, озаренная светом поэтического дарования (которое может развернуться, а может и погаснуть впоследствии, как уточняет автор).
На постоянном несовпадении внутреннего и внешнего облика героя, его “внутренней и внешней формы” строится романный образ. Таким Л. входит в сюжет, таким и выходит из него. Он ранен на дуэли в грудь навылет; жизнь его оборвалась. Но какой удел ждал героя, останься он жив? Автор обсуждает две взаимоисключающие возможности. Быть может, Л. был рожден для “блага мира” – здесь намеренно скрещены значения имен Онегина (Евгений, благо-родный) и Л. (Влади-мир), – для великих свершений или хотя бы поэтической славы. Но, может статься, ему выпал бы “обыкновенный” удел сельского барина, расхаживающего по дому в халате, умеренно-рогатого, занятого хозяйством и живущего ради самой жизни, а не ради грандиозной цели, внеположной быту. Совместить одно с другим невозможно; но где-то в подтексте угадывается авторская мысль: стань Владимир “героем”, он сохранил бы провинциальный помещичий “заквас”, простой и здоровый; сделайся он уездным помещиком, – все равно поэтическое горение не до конца уснуло бы в нем. Только смерть способна отменить это благое противоречие его личности, лишить выбор между двумя “возможностями” какого бы то ни было смысла.
Такое несовпадение не может не вызывать авторской иронии – и авторской симпатии, как все наивное, чистое, неглубокое и вдохновенное. Поэтому интонация рассказа о Л. все время двоится, раскачивается между полюсами – от насмешки к “отческому” любованию и обратно. Ирония проступает сквозь симпатию, симпатия просвечивает сквозь иронию. Даже когда жизнь Л. заходит на последний круг, двойственная тональность повествования сохраняется; просто ирония становится сдержанней и глуше, сочувствие – пронзительней, а полюса – ближе.
В ночь перед дуэлью Л. читает Шиллера, упоенно сочиняет свои последние стихи, хотя бы и полные “любовной чепухи” – и это трогает автора (“трогает” в том сентиментальном смысле, какое – по французскому образцу – придал этому слову Карамзин). Жизнь вот-вот уйдет от Л., а он продолжает играть в поэта и засыпает на “модном слове идеал”. Автору горько-смешно говорить об этом. (Хотя в финале романа, прощаясь со своей “романной” жизнью, он сам прибегнет к слову идеал, то будет принципиально иной идеал, противопоставленный “модному”: “А та, с которой образован Татьяны милый идеал… О многих, многих рок отъял”.)
Но вот Л. (во многом из-за своего упрямства, своей поэтической гордости – ибо Онегин намекнул на готовность примириться) убит. Голос автора приобретает сердечную торжественность: “…странен Был томный лик его чела”. В идиллические тона окрашено описание “памятника простого”, сооруженного на могиле Владимира; сама могила забыта всеми; позже это печальное описание будет повторено в финале стихотворной повести “Медный всадник”, где говорится о безымянной могиле бедного Евгения. Но, воспроизводя надпись на памятнике, автор вновь подпускает легкую иронию – и вновь окутывает ее дымкой неподдельной грусти; он смешивает смех и слезы, чтобы читатель проводил Владимира с тем же двойственным чувством, с каким впервые встретил его: “Владимир Ленский здесь лежит, Погибший рано смертью смелых, В такой-то год, таких-то лет. Покойся, юноша-поэт!” Кроме всего прочего, эта грустно-смешная надпись должна вызвать в памяти читателя полукоми” ческий эпизод из 2-й главы, когда Л. над могилой Ларина-старшего повторяет гамлетовские слова: “Poor Yorickl”
Все это в полной мере относится и к любовному сюжету Л. Он влюбляется в соседку, Ольгу Ларину, как герой романа – в героиню романа; видит в ней только поэтические черты, словно вычитал свою Ольгу в любовной лирике К. Н. Батюшкова (“любой роман Возьмите и найдете верно Ее портрет”). Такой видит ее Л. Автор сопровождает ироничным комментарием точку зрения героя. Л. воспринимает возлюбленную так же, как Татьяна воспринимает Онегина: сквозь призму литературы. Но беда в том, что читатель имеет возможность тут же взглянуть на Ольгу трезвыми, даже слишком трезвыми, глазами Онегина – “Кругла, красна лицом она”. Ни золотых волос, ни легкого стана. Ольга – обычная деревенская барышня, против собственной воли назначенная Владимиром на роль Музы; роль эта ей не под силу; она в том неповинна. (Недаром проницательный Онегин замечает в разговоре с Л., что, будь он поэтом, выбрал бы меньшую, Татьяну.) Нет никакой ее вины и в том, что Л., который “строит” отношения с возлюбленной предельно серьезно, по европейской сентиментальной модели (совместное чтение нравоучительных романов с пропуском “опасных” мест, шахматная игра), неверно “прочитывает” смысл ее действий и поступков. Готовность без конца танцевать с Онегиным во время последнего бала для нее не связана с флиртом, тем более с изменой; это не вызов жениху; это просто – легкомысленность веселья. И когда Л. (уже пославший вызов на дуэль) совершает прощальный визит к Лариным, Ольга недоуменно вопрошает: отчего он так рано вчера уехал? В жертве (страшной жертве собственной жизнью!), которую Владимир готовится за нее принести, она не нуждается; ее сознание – минутно, впечатления в нем долго не задерживаются. Так и смерть Л. будет ею оплакана и забыта; “С улыбкой легкой на устах” Ольга тут же выйдет замуж за улана – и уедет с ним в полк.
Как все остальные герои романа, Л. должен был производить на современного читателя двойственное впечатление: казаться узнаваемым и оставаться неузнанным. Его образ будто “списан” с реальности, а на самом деле – за ним нет никакого реального прототипа. (Хотя предпринималась попытка указать на пушкинского сокурсника – поэта В. К. Кюхельбекера.) Точно так же обстоит дело и с “литературной родословной”. (Полукомическая фигура молодого восторженного поэта была разработана русской драматургией конца XVIII – начала XIX в.) Образ восторженно-чистого, внутренне трагичного юного “певца” дан в романтической лирике начала века (“Сельское кладбище” В. А. Жуковского и др.)” Но проекции этих типовых образов, пересекаясь в Л., не исчерпывают его “литературной личности” – в отличие от романтизированного образа юноши-поэта в опере П. И. Чайковского “Евгений Онегин” (1878). Оперная трактовка повлияла и на читательское восприятие нескольких поколений.



1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...


Характеристика образа Владимир Ленский