Злобой дня, острыми проблемами современности


Еще в начале 60-х годов публицистические идеи и образы стали неотъемлемой частью художественного творчества Достоевского. Это слияние запечатлено в записных книжках и тетрадях набросками к “Скверному анекдоту” (“Несчастный случай”), второй редакции “Двойника”, повести “Крокодил” и др.
И эта их особенность постоянно привлекает внимание исследователей. В тетрадях отмечены многочисленные факты, заинтересовавшие писателя, очерчен круг его газетного чтения (выписки из “Голоса”, “Московских ведомостей”, “Нового времени” и т. д.). Но самый момент перехода от эмоционального восприятия того или иного события общественной жизни к его творческому преображению остается незафиксированным в рукописи. Непосредственный импульс поэтического вдохновения, его живое начало находятся за пределами записей, скрыты от нашего взора. Тем больший интерес представляют уникальные в этом отношении страницы черновой рукописи “Дневника писателя” 1876 г., отражающие боль и гнев Достоевского, автора публицистической статьи о деле Кроеберга, и одновременно – зарождение нового грандиозного художественного замысла.
Тему, над которой мучительно размышлял Достоевский в это время он сам обозначил тургеневскими словами – “отцы и дети”. Она имеет несколько аспектов: социальный, исторический и философский. Начатая,

по словам Достоевского, еще в “Подростке” (XI, 147-148), а в сущности даже в “Бесах” и в неосуществленном замысле “Жития великого грешника”, она затем широко развернулась в “Братьях Карамазовых”. “Дневник” явился своеобразной подготовкой нового решения этой темы в последнем романе. В записях сохранился план романа под названием “Отцы и дети”, первым толчком к которому было, очевидно, сообщение в газете “Голос” “об убийстве мещанки Перовой и о самоубийстве ее убийцы” (XI, 148). Как и в рассказе “Кроткая”, в плане романа “Отцы и дети” исходный реальный сюжет до неузнаваемости преобразован. Если в “Бесах” проблема “отцов и детей” ставилась исключительно в плане социально-историческом: два этапа русского “прогрессизма”, либералы 40-х годов и революционеры 60-х годов (отец и сын Вер-ховенские), то в “Подростке” она рассматривается значительно шире. В уже ином авторском освещении здесь опять-таки присутствуют два поколения русского общественного движения – Версилов и долгушинцы.
Появление нового и центрального героя, Аркадия Долгорукого, дает читателю возможность увидеть, как с детских лет под влиянием различных обстоятельств, в процессе напряженной внутренней борьбы определяется психологический склад подростка. Но чтобы решить главный вопрос – о сущности человеческой природы, Достоевский должен был спуститься еще “ниже”, исследовать не только подростковый, но детский и даже ранний детский возраст, что он и делает в “Дневнике писателя” и записных тетрадях к нему. Достоевский ставит перед собой труднейшую задачу – раскрыть психологию ребенка, чтобы понять первоначальную сущность природы человеческой, и здесь его вывод на редкость определенен и как бы возвращает нас к истокам мировоззрения писателя – утопическому социализму и, в частности, к ранней повести “Неточка Незванова”.
Достоевский настаивает на изначальной безгрешности человеческой души – чистой и доверчивой души ребенка. “Дети странный народ, они снятся и мерещатся”,- признается писатель. Излюбленные герои “Дневника” – дети от шести до двенадцати лет. “Мальчик с ручкой” – “не более как лет семи”, “мальчик у Христа на елке” – “еще очень маленький, лет шести или даже менее”. В воспоминаниях о себе: “Мне было тогда всего лишь девять лет отроду” (187); о Кронеберге: “отец высек ребенка, семилетнюю дочь” (191). В воспитательном доме – “группы пяти – и шестилетних девочек” (298). Корнилова выбросила из окна “маленькую падчерицу, шести лет” (414). В рассказе “Анекдот из детской жизни”: “Живут на краю Петербурга и даже подальше, чем на краю, одна мать с двенадцатилетней дочкой” (494). (“Этот возраст (двенадцати – или тринадцатилетний) необычайно интересен, в девочке еще больше, чем в мальчике”,- замечает автор.) В главе “Именинник” “Дневника писателя” 1877 г. приводится сообщение о самоубийстве “12-13-летнего отрока, воспитанника прогимназии”. Во второй главе февральского выпуска рассказывается о “девочке лет восьми или девяти”, которая часто падает в обморок от воспоминания: своими глазами видела как с отца ее “сдирали кожу”. В “Сне смешного человека” большую роль играет “девочка лет восьми”. Дети всегда волновали воображение Достоевского.
В испорченности, озлобленности и ожесточенности ребенка Достоевский, как правило, видел следствие пагубного влияния взрослых, а в детском, часто отчаянном протесте – голос совести и справедливости. Анализ детской психологии был необходим Достоевскому ввиду той высшей нравственной цели – “найти в человеке человека”, которую он ставил перед собой. Вот его кредо: “Слушайте: мы не должны превозноситься над детьми, мы их хуже. И если мы учим их чему-нибудь, чтоб сделать их лучшими, то и они нас учат многому и тоже делают нас лучшими унге одним только нашим соприкосновением с ними. А потому мы их должны уважать и подходить к ним с уважением к их лику ангельскому (хотя бы и имели их научить чему), к их невинности, даже и при порочной какой-нибудь в них привычке,-к их безответственности и к трогательной их беззащитности” (XI, 211). В “Детской теме” “Дневника писателя” полностью подготовлена концепция Ивана Карамазова о природной чистоте и безгрешности детской души и решительный отказ оправдать систему общественных отношений, которая приносит страдания детям, равно как и религиозную догму, готовую признать нормальным существующий порядок вещей. В этой важнейшей области бунт Ивана Карамазова поддержан Достоевским безоговорочно. Нигде, как в “Дневнике писателя”, убеждение Достоевского, что ребенок (человек) от природы добр, не заявлено с такой определенностью. Вместе с тем, по мере того как ребенок растет и приобщается к миру взрослых людей, он становится им подобным, вступая на путь “обособления”, эгоизма, лишаясь непосредственности. Достоевский внимательно изучает все социальные, исторические и национальные влияния на психологию человека, но считает, что они одни не исчерпывают природы эгоизма.
“Ясно и понятно, до очевидности, что зло таится в человечестве глубже, чем предполагают лекаря-социалисты, что ни в каком устройстве общества не избегнете зла”,- заявляет он в известной статье об “Анне Карениной” (XII, 210). При цитировании этой статьи обычно обращается внимание на слова о том, что “душа человеческая останется та же, что ненормальность и грех исходят из нее самой и что, наконец, законы духа человеческого столь еще неизвестны, столь неведомы науке, столь неопределенны и столь таинственны, что нет и не может быть еще ни лекарей, пи даже судей окончательных, а есть тот, который говорит: “Мне отмщение и аз воздам”.



1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...


Злобой дня, острыми проблемами современности