Тема “Трех сестер” – трагедия неизменности

Перемены в жизни людей происходят, но общий характер жизни не меняется. М. Горький писал Чехову, что, слушая “Дядю Ваню”, он думал “о жизни, принесенной в жертву идолу”. Не только жизнь Войницкого ушла на служение идолу, по также и Астрова, и Елены Андреевны, и Сони. Какие бы облики ни принимал этот “идол” – профессора ли Серебрякова, или чего-то безличного, вроде уездной глуши, засосавшей доктора Астрова, – все равно; за ним стоит та бесцветная нищенская жизнь, та “ошибка” и “логическая несообразность”, о которой думал герой “Случая из практики”, уподобивший эту универсальную несообразность дьяволу. Люди делают свои дела, лечат больных, подсчитывают фунты постного масла, влюбляются, переживают страдания ревности, печаль неразделенной любви, крах надежд, а жизнь течет в тех же берегах. Иногда разгораются ссоры, звучат револьверные выстрелы, в “Дяде Ване” они никого не убивают, в “Трех сестрах” от пули армейского бретера погибает человек, достойный счастья, но и это – не события, а только случаи, ничего не меняющие в обще исходе жизни, которой почти все глубоко неудовлетворены, каждый по-своему.
Вообще тема птиц превращается в “Трех сестрах” в некий лейтмотив. В самом начале пьесы, в первом действии, наполненном ощущением радостных надежд, Ирина признается, что чувствует себя счастливой, что она

точно на парусах, что над ней широкое голубое небо и большие белые птицы. Чебутыкин, обращаясь к Ирине, произносит нежностью: “Птица моя белая…” Потом образы всех трех сестер начинают сплетаться с образами птиц, сами же сестры, при всей их неповторимости, начинают восприниматься как единый образ.
“Сестры”, “три сестры” – это, в атмосфере пьесы, обозначение не физического родства, а духовной общности. Маша, отважившись на “покаяние”, взывает к сестрам! “Милые мои, сестры мои!” – и в этом призыве слышится безграничное доверие и чувство единения. Андрей в одну из редких минут полной откровенности восклицает: “Милые мои сестры, дорогие мои сестры…”, обращаясь ко всем трем разом, как к одному человеку. И когда потом Маша почти с теми же словами обращается к перелетным птицам и, глядя вверх, говорит им: “Милые мои, счастливые мои…”, то в этот момент птицы для нее тоже как бы сестры, только счастливые и свободные, в отличие от реальных ее сестер и от нее самой, привязанных к земле, несчастливых и несвободных неизвестно почему.
В поэтических сближениях, возгласах, словах, в рассуждениях героев и героинь чеховских пьес зв. у. чит – ас-а но общему смыслу, по “общей идее”.-Люди хотят знать, зачем они живут, зачем^одрадш&Е-Они хотят, чтобы жизнь предстала перед ними не как стихийная необходимость, а как осмысленный процесс. Каждый думает об этом по-своему, но все думают примерно о том же. Когда в “Дяде. Ване” Соня мечтает увидеть “жизнь светлую, прекрасную, изящную” в загробном существовании, она все-таки думает о нашей, земной жизни, какой она должна была бы быть. Представление об иной жизни можно перенести в мир сказки, как в “Снегурочке” Островского, можно идею “гармонии прекрасной” выразить в мистерии о победе мировой души над дьявольскими силами, можно выразить ее в формах религиозной образности и символики, но в любом случае речь пойдет о неудовлетворенности жизнью, от которой все устали, и о стремлении к жизни, достойной человека
Это общее настроение, общее стремление не всегда выражается прямыми словами, чаще всего это бывает в финалах чеховских пьес, когда действие уже кончилось. Тогда звучат проникновенные лирические монологи, обычная сдержанность оставляет людей, и они говорят так, как не говорили на протяжении всей пьесы и как люди вообще не говорят в жизни.
В самом деле, кто в действительной жизни, а нена сцене станет говорить об ангелах и небе в алмазах или о том времени, когда “наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка”? Это уже чистая театральная условность, подчеркнутое отступление от бытового правдоподобия. В обычном же течении пьесы, когда на сцене развертывается реальная жизнь, герои и героини чеховских пьес так говорить не умеют, -,они погружены в себя. Чувствуется, что для них настала пора великого размышления. Прежних объединяющих слов нет, ждать их не от кого, и каждый решает главные вопросы жизни сам. Это сказывается в том, как люди в пьесах Чехова говорят друг с другом.
Диалоги в пьесах Чехова приобрели “монологическую форму”. “Похоже на то, что при данной конъюнктуре никто никому ничем помочь не может, и потому речи действующих лиц, – только словесно выраженные размышления. Разговора в ИСТИННОМ значении этого слова, когда один убеждает другого или сговаривается с другим или когда единая мысль, направленная К единой цели или к единому действию, воссоздастся частями в ансамбле участников,- такого разговора очень мало. Наивысшей формы отчужденности и невстречающегося параллелизма это достигает в беседе земского человека Андрея (“Три сестры”) с глухим сторожем Ферапонтом” .
Вряд ли, впрочем, беседу между Андреем и Ферапонтом можно назвать выражением наивысшей формы отчужденности. Это только наиболее наглядная форма. Высшая же форма возникает в тех случаях, когда отчужденность не подчеркнута, когда среди собеседников глухих нет, . но именно поэтому прямо обратиться к ним с глубоко затаенным и единственно важным невозможно – и люди говорят совсем не о том, что у НИХ сейчас па душе. – Вспомним сцепу отъезда Астрова в последнем действии “Дяди Вани”. Астров прощается с Еленой Андреевной и расстается с надеждой на счастье, прощается с усадьбой, к которой привык, потом после паузы, подводящей черту под тем, что можно было выразить ясными словами, он вдруг говорит о том, что пристяжная захромала (это для того, чтобы будничными заботами заглушить душевную тревогу), потом уже совсем неожиданно и некстати произносит ставшую знаменитой фразу о жаре в Африке (это чтобы не заговорить о главном), потом выпивает рюмку водки (чтобы залить тоску) и уезжает, увозя от близких людей свои невысказанные чувства. О ни-х герои Чехова говорят редко, отчасти потому, что эти чувства плохо поддаются переводу на язык слов, отчасти потому, что не вполне ясны самим говорящим, отчасти из-за их целомудренной сдержанности.
Создается впечатление, что между людьми распались снязи и погасло взаимопонимание. Однако это далеко не гак, Напротив, герои чеховских пьес понимают друг друга, даже когда молчат, или не слушают своих собеседников, или говорят о жаре в Африке и о том, что Бальзак венчался в Бердичеве. Между ними (если это, конечно, не Серебряковы и не Наташи) установилось сердечное единение.


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Loading...
Тема “Трех сестер” – трагедия неизменности